Полная версия книги - "Пепельная тетрадь - Ветловская Оксана"

Гарина снова затошнило. Он пошел в свою каморку и первым делом избавился перед зеркалом от рыжих усиков, чтобы как можно меньше походить на проклятого белогвардейца. Он так яростно орудовал бритвой, что несколько раз порезался, но вид крови его теперь совсем не трогал.

Привык. Вспомнил.

Затем Гарин лег на кровать и привязал себя за ноги толстой веревкой к металлическим прутьям спинки. Пусть-ка теперь любой демон вместе с собственным сумасшествием попробуют справиться с этими узлами. Гарин укрылся одеялом и пальто. Знобило. Действительно, что ли, заражение крови? Даже на это Гарину было плевать. Его выворачивало от ужаса при мысли о том, что солдаты могут прийти в дом, начать допрашивать мать, сестру… Хоть бы в городе случилось что-то такое, что заставило бы власти забыть о нашумевшем зверском убийстве. Хоть бы…

Гарин не заметил, как соскользнул в сон, больше напоминавший глубокий обморок.

Во сне пахло гарью. И кровью.

Очнулся Гарин опять ранним утром. Темное небо было серым на востоке – за тучами занимался вялый холодный рассвет. Но на стене каморки мерцали алые отблески, будто за окном вставало яркое, кровавое солнце. Гарин сел на кровати. Пожар. Горел дом поблизости – тот самый, где раньше жила тетка, а теперь располагалась чрезвычайка. Огонь охватил еще несколько домов по соседству. Суетились пожарные, кто-то истошно кричал, языки пламени взвивались над кровлями. Где-то в соседнем квартале раздались выстрелы. Через двор пробежали солдаты с винтовками.

Гарин опустил ноги на пол и лишь сейчас заметил, что веревки развязаны, а сам он – одет, даже ботинки на ногах зашнурованы. От одежды пахло дымом. Совершенно шальной, ничего не соображая, Гарин вышел в прихожую. Дверь была распахнута, мать стояла на пороге и быстро, нервно разговаривала с жительницей соседнего дома – учительницей женской гимназии, оставшейся с некоторых пор без работы, потому что «буржуйскую» гимназию разогнали. Лиза была тут же, куталась в платок, на Гарина посмотрела как на чужака, причем подозрительного и опасного. И снова ничего ему не сказала.

– Что… что происходит? – хрипло спросил Гарин.

– В городе восстание, – сказала мать. – Говорят, какие-то подпольщики. Контрреволюционеры. Вылезли, когда пожар в чрезвычайке начался. Снова бои. – Она вдруг закрыла лицо руками и заплакала. – Второго Петрограда я не вынесу. Господи, сколько можно?! Большевики так большевики, пускай! Только довольно уже всего этого!

Впервые Гарин услышал от матери, что она готова мириться с большевиками. Где-то снова раздались выстрелы.

– Это все генерал Унгерн, – сказала соседка, и дико было слышать такое от образованной, строгой учительницы. – Все знают, что это его дух тут бродит, поджигает дома, убивает людей, чинит беспорядки! Потому что не человек он был, а сам черт в людском обличье, недаром нехристи в монгольских степях, где он воевал, ему почести оказывали. Вот зачем большевики посреди города-то его расстреляли, будь они неладны?! Великую глупость сотворили! Вывезли бы куда-нибудь в глушь! Он же теперь не оставит нас всех в покое…

Гарин на негнущихся ногах пошел обратно в дом. Выходит, его тело больше ему не принадлежит; вернее, он с кем-то делит свое тело, кто-то реквизировал его тело, будто особняк, а самого Гарина выселил на задворки, так что он и знать не знает, что творит кто-то другой в его обличье. Как в таком случае поступить? Искать священника, который знает толк в изгнании бесов? Покончить жизнь самоубийством, чтобы его злополучное тело больше никому не досталось?

Чрезвычайка за окном полыхала как огромный костер, и тень Гарина на стене дергалась в такт пляске огня. И порой чудилось, что это вовсе не его тень – широкая, раскоряченная, шестирукая. Он с силой прижал ладони к лицу. Когда открыл глаза, в дверях его каморки стояла Лиза.

– Я знаю, куда ты ходил прошлой ночью, – без выражения сказала она. – Ты ходил не к женщине. И этой ночью ты ходил не к женщине.

– Лиза, я…

– Не подходи ко мне. Я видела одежду под твоей кроватью. И нож. Тот, с кухни. Всё в крови.

– Лиза, я должен тебе объяснить…

– Не подходи, а то закричу! – Сестра, тихая, робкая, произнесла это таким звонким и решительным голосом, что Гарин испугался, как бы не услышали мать и почти совсем переставшая ходить из-за своего радикулита тетка. – Уходи сам от нас. Уходи сейчас же и не возвращайся. Не то скажу матушке и позову солдат.

– Что там такое, Лиза? – раздался голос матери.

Если бы Лиза сказала «ничего», если бы просто повернулась и пошла прочь, то Гарин бы ее, верно, послушался. Тотчас бы забрал свой «Кодак» и прочие немногие пожитки и действительно ушел бы из дому. Потому что здесь ему оставаться было больше нельзя.

Однако Лиза, глупая Лиза, на миг замешкалась и выпалила, пятясь от Гарина:

– Не представляю что, но это ужасно, мам, ужасно!

В отчаянии Гарин резко схватил сестру за руку, дернул к себе и захлопнул дверь, замкнув на крючок. Лиза успела крикнуть – громко-громко, на весь дом, – а затем Гарин, сам не понимая, что творит, схватил ее за тонкое горло и притиснул к стене, все сильнее смыкая пальцы. «Заткнись, заткнись, заткнись», – бесновалось что-то внутри него, то, что хотело убить процентщиков и устроить беспорядки в городе, то, что не имело отношения к шестирукой тени, потому что было всегда, было до нее, но могущественная тень пришла служить именно этому.

Когда оборвался тихий хрип и Лиза сползла по стене, завалившись набок, неподвижная, похожая теперь на огромную куклу, к Гарину вернулся разум. С минуту он смотрел на мертвую сестру и слушал, как мать колотит в дверь и зовет: «Лиза! Рома!» – сначала сердито, затем испуганно и наконец в отчаянии, в истерике. Гарин смотрел, и слушал, и ждал хоть чего-нибудь – что умрет на месте, что окончательно сойдет с ума, что упадет в обморок – да хотя бы заплачет. Но не происходило ничего. Пустота в душе втягивала все в себя, словно делая бесконечный вдох, поглощая всю жизнь Гарина. Отчетливая шестирукая тень на стене замерла, будто ожидая дальнейших приказов. Гарину захотелось показать ей дулю. Он наконец-то понял, что ему немедленно нужно сделать.

Он метнулся к кровати, но под нею ножа не оказалось – видать, Лиза унесла куда-то. Тогда Гарин схватил тяжелый стул и в несколько ударов высадил окно. Затрещали хлипкие старые рамы, звонким ливнем посыпались осколки. Оставив все свои вещи в комнате – даже драгоценный «Кодак», даже единственное пальто, – Гарин выпрыгнул в окно, запнулся о подоконник и упал в мокрую палую листву, ударившую в нос запахом разложения. Жаль, не сломал себе шею. Впрочем, падать было совсем невысоко.

Гарин побежал по улице, дико озираясь в поисках веревки, провода, чего угодно, что помогло бы свести счеты с жизнью. С двух сторон горели дома, шли бои между красноармейцами и подпольщиками, которые восприняли поджог чрезвычайки как призыв начать восстание.

Вот кто-то стреляет в красноармейца из маузера и тут же падает, зарубленный шашкой другого красноармейца. Вот кто-то ползет по дороге, оставляя кровавый след. Уже дюжина тел лежит посреди улицы. Гарин бежит и чувствует чье-то торжество – чужеродное торжество, будто раскаленный осколок, застрявший в теле. Тварь довольна. Война – ее стихия.

Запоздало Гарин сообразил, что вполне мог бы позаимствовать оружие у убитых. Наверняка у кого-то из них есть заряженный маузер либо шашка, которой можно хотя бы вскрыть вены. И когда он обернулся туда, откуда бежал, то увидел, что следом за ним, ничуть не боясь творящегося кругом беспорядка, словно уверенный в собственной неуязвимости перед случайной пулей, идет тот самый соглядатай с раскосым восточным лицом.

Страха у Гарина больше не осталось. Только горечь и ярость.

– Кто ты? – крикнул он. – Зачем следишь за мной? Хочешь, чтобы я и тебя убил?!

Примиряюще подняв руки ладонями вперед, незнакомец сделал несколько шагов к Гарину.