Полная версия книги - "Троесолнца - Шунина Наталья"
Литература, пользуясь сакральным инструментом, который, если верить Священной Книге, зачал наш мир, претендует и на максимально полное изложение его, превращая крохотную планету в гигантское текстохранилище, где собраны рукописи о том, что же есть эта планета и что испытывают люди, живущие на ней. Как же глуп этот неустанный планетный «домострой»! Музыка, живопись, танец, скульптура, в отличие от литературы, не грешат подобного рода колонизаторскими замашками.
Недавно я нарисовал на эту тему картину: голубой земной шар, на нём тонкие, ажурные, практически приятные цепи; примерно над пустынями Ближнего Востока на них висит замок, на котором мелко написано (разобрать текст можно только с лупой, этим я символизировал сложившуюся эзотеричность в претензиях на Слова Бога): «Сделано словом, словом и откроется». Полагаю, именно через эту самую литературу, создающую картину мира (в особенности, безусловно, через поэзию), человеку и суждено будет осознать фальшь сотворённых картин и выбраться из оков, которыми он заковал свой ум.
Однако искусство (имею в виду все его формы, кроме литературы) способно эту эксплуатацию ослабить, приблизив нас к новому. Ведь наш разум, хоть и зачарованный фантом пока, но даже в нём горит лампадка воли. Тёмной, прекрасной воли пустоты… Много не надо. Посмотрите как-нибудь на лунную ночь. Она ведь и в нас мерцает, когда мы на неё смотрим: просвечивает и собирается в пальцах, подобно мёду и тягучей еловой смоле. Поверьте, пустота так же совершенна, так же безупречна, как произведения искусства. Легионы пустоты невообразимым хором исполняют тишину. Легионы пустоты и единственное сакральное ничто, существующее до первого Слова и продолжающее существовать в каждом из явлений. Почему я считаю, что пустота не пуста, почему я говорю о ней как о неком легионе? Да потому что однажды эта пустота уже дала начало бытию! Так может, хватит нам с вами на неё клеветать?
Завершив это ключевое отступление, позволю себе вернуться к повествованию о событиях. Вскоре после ухода Влады и моего окончательного отказа писать Аруру я остался совершенно без денег. То, что мне заплатил Вазген, я пустил на благотворительность, тем самым выкупив свои неотрубленные пальцы и совесть. И вот, казалось бы, я возвысил себя настолько, что поплевал на вазгеновские барыши, однако уже через несколько месяцев снова объявился перед ним с изъявлением дописать Аруру. Почему? Объясню. Несмотря на то, что наша реальность есть мираж, парадокс заключается в том, что любая обыденность — трансцендентность под маской обыденности. На этом парадоксе, как мне представляется, зиждется способность каждого из нас в любой момент времени (вне зависимости от умственного развития) стянуть одеяло иллюзорных смыслов и узреть вымышленность его лоскутов, а через это, быть может, двинуться к тому, что я называю легионом пустоты. Так вот у меня было несколько причин так поступить. Во-первых, я еще экспериментировал с обыденностью, переворачивая её то так, то сяк, складывая её на манер кубика Рубика, чтобы обзавестись новыми комбинациями. Во-вторых, тут на поле вступали два немыслимо влиятельных кардинала: враг и любовь к женщине (снова вынужден обращаться к примитиву этого заезженного «любовь», но дабы подчеркнуть вычурную распространённость этих двух мифов, которыми мы питаемся и потчуем друг друга, иного термина искать не буду).
С врагом можно было взаимодействовать только по трём траекториям (даю в исторической ретроспективе): разрубить на мелкие куски или быть разрубленным им, простить его и подставить вторую щёку, увидеть функциональную бездарность такого некомфортного индивида, как враг, и по законам чата положить на него фиг или, проще говоря, забить. Третий вариант в моём прочтении был немного изменён: я на него забивал не потому, что он выводил меня из лона сытого потребления, а потому, что являлся не меньшей выдумкой, чем я. Понимая, что в полной мере мне не подходит ни одна траектория, я решил создать картину в стиле эклектика — переходить от случая к случаю к той или иной парадигме, фиксируя все изменения и добиваясь того, чтобы мои взаимоотношения с врагом служили для изучения законов этого очень интересного мира.
С любовью было сложнее. Боюсь, это слишком большая тема, чтобы её раскрыть хоть когда-то. Скажу лишь, что я её любил, презирал и одновременно не верил ни в свою любовь, ни в презрение. В этой точке я вяз, как в болоте, не находя в себе ни сил, ни воли к свободному размышлению. Физически и душевно я страдал, но и не верил в свои страдания. «Это коллективный миф», — повторял я себе, закусывая удила чувств. Каким же я был рабом! Несносным пугалом для самого себя! Наверное, я бы отказался от любой трансцендентности, от истины, лишь бы только увязнуть в мокрой глине этого «счастья». Что там! Я бы навек остался жить в любом суррогате, лишь бы только… Ха! «Лишь бы только» — сколько неприкрытой душевной нищеты… Последним доводом (чтоб обратиться к нему) служило то, что у меня отчаянно долго не было денег.
Он знал о том, что у нас была связь. Помню, он даже выдвинул речь, мол, ты такой замечательный художник, напиши картину, и ты её получишь. И ведь действительно, были мгновения, когда я думал, что он выгонит её за измену! Пнёт пинком! И она попадёт от расстройства ко мне, и я буду сдувать с неё пылинки и не позволю никакому цинизму больше тронуть её… И так, на контрасте с этим прожжённым цинизмом Вазгеном, она меня полюбит…Так иногда влюблённые мечтают, что их недоступная пассия вдруг заболеет или станет инвалидом, и они её приютят и будут за ней ухаживать целый век. Вот до каких глупостей я докатился! А когда я понимал, что она примерно так и думает обо мне (как о глупце и простокваше), то жаждал создать новую иллюзию: будто ищу только выгоду и деньги для меня выше всякой любви, что, конечно, ещё явственнее подчёркивало мою глупость.
Когда я позвонил Вазгену и объявил, что готов писать картину, он удивился и даже обрадовался (в чём мне почудилась похвала мастерству). На этот раз Аруру далась проще. Всё же эмоциональный накал и сама история помогали найти ей трактовку, а триптиху — композицию. И кстати, получив глаза и рот, она не стала говорить вазгеновским голосом (словно оказалась выше него). Картина пришлась Вазгену по вкусу, но выяснилось, что всё это он затеял, чтоб отомстить: кинув мне пару тысяч рублей, он показал поддельный договор и забрал картину.
И хоть я и собирался встать на тропу войны, бегал по инстанциям, подавал заявление в суд, всё это происходило лишь на поверхности, как световое мельтешение на водной глади, что не может поднять волну или пробить лучом до сумеречного дна. Игры-игры. Серьёзные шалости. Мой враг был никем, но одновременно это ничто противостояло мне. Очень любопытный опыт, практически царский, испытав который я настоятельно рекомендую вам отбросить ханжество и обзавестись врагом. Хотя бы для того, чтобы сделать его своим другом (у меня до этого не дошло).
Судья (госпожа Оленчук), принявшая заявление, которое я настрочил вскорости, провела заседание и закрыла дело ввиду отсутствия состава преступления. В полиции меня и слушать не стали, а журналисты, оказывается, кляузничали только с тем, чтобы их ОАО выкупил Вазген и его шайка-лейка. Таким образом отомстить врагу я мог, только возобновив отношения с Владой. Конечно, это обоюдоострый нож! Мне нужна была она и из мести, и сама по себе, и потому, что этим я хотел себе что-то доказать. И так как я любил ставить эксперименты и их анализировать, превращая свою жизнь в небольшую творческую лабораторию, то, пережив период буйства и боли, я решил поместить себя в стерильно-безвоздушное пространство и посмотреть, что произойдёт с моим сознанием в этих условиях. А именно: ко мне пришла идея лишить себя трёх высокоэротических вещей: творчества, любви и ненависти.
Когда это решение созрело, я был похож на завязшую в материи торбу, и мне казалось, что так ко мне придёт лёгкость. Итак, я отказался писать картины, запрещал себе думать о Владе, не разыскивал Вазгена. Однако вместо лёгкости, сам не замечая того, стал опускаться: пить, грязнуть в сомнительной литературе, проповедующей воздержание, выходные проводить, лежа на отрыгивающем луком животе. Благо у меня дома не было телевизора. Так бы отупел окончательно. При этом мне ни на грамм не было больно. Только скучно. Боже, как скучно! Мне было скучно даже размышлять о бедном боге, запутавшемся в собственных парадоксах. Красота, которая прежде томила и жалила меня, вызывала во мне только зевоту или желание что-нибудь пожевать. Мамин пирожочек или же забабахать по-взрослому холодца с хреном и отрихтовать сациви? — такие стояли передо мной вопросы. Без творчества, любви и ненависти красота превращалась в ёршик для чистки унитаза или в какую-нибудь другую херню. Баста! Красоты не существовало.