Полная версия книги - "Это сплаттерпанк, мать его! (ЛП) - Скипп Джон"

ШЕР

Меня зовут Шерил Казепис. Мне 22 года. Иди нахуй. Меня заперли в женском изоляторе. Угадай, почему? Я смотрю на щель в двери, через которую приносят еду. Мне не нужны часы, чтобы понять, сколько времени. И ты мне не нужен. Как только она просунет поднос в щель, я потяну его на себя, чтобы она протянула руки вперед. Потом я схвачу ее за руки, отодвину поднос в сторону и втащу ее сюда через эту узкую щелочку. Мне все равно, какая она толстая. Мне все равно, сколько мяса с нее сойдет, сколько кусков от нее оторвется. Мясо для меня ничего не значит. Но она будет проскальзывать в щель, кость за костью, вена за пульсирующей веной. Когда локоть хрустнет, я втащу ее за кожу, раздену, как стриптизершу, когда с нее сползет бюстгальтер. К тому времени он придет и спасет меня.

Ты даже не захочешь знать, что мы с тобой сделаем.

ПЕННИ

Меня зовут Пенелопа Пеникс. Мне 64 года. Пишется как П-Е-Н-И-К-С. Произносится как "Пен-икс". Вот как это нужно произносить. Я не родилась с этим именем.

Нет. Я сама его выбрала. Когда вышла замуж за Пэта. До этого меня звали Пенелопа Пуп. Пишется как П-У-П. Произносится как "Пуп" с буквой "п" в начале. Не надо смеяться. Это некрасиво. Нельзя смеяться над человеком. Человек не может не быть тем, кто он есть. Он просто... он просто человек. Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. О, вот и еда.

Это хорошо. Да, я голодна. Очень даже. Я пойду поем. Я не хочу больше разговаривать. Я не люблю разговаривать. Не люблю, когда люди смотрят, как я ем. Не люблю, когда на меня смотрят.

ДЖЕЙД

Меня зовут Джейд, и, черт возьми, я голодна. Мне все равно, насколько невкусен этот мясной рулет или из какого пакета было это картофельное пюре. Я просто хочу съесть его прямо сейчас. Мммм-нммммм-нмммммм. Мне это нужно.

Тебе действительно нужно знать, сколько мне лет? Это дерьмо, о котором я даже себе не говорю. Я не хочу знать. Ты тоже не хочешь знать. Можно мне поесть? Не возражаешь? Я уже называла тебе свое имя.

Заткнись. Нет, заткнись. Ммммм-нммммммм-нмммммммм. Я даже не слушаю тебя.

Что я буду делать, когда выйду отсюда? На этот раз я буду целиться выше. Найди поезд с подливкой. Добавь немного салата-латука. Сделай из жизни настоящее блюдо.

Что? Я тебя не слышу. Ветер воет. Мне кажется, он воет, выкрикивая мое имя.

ВИННИ

Меня зовут Мисс Виннифред Сейлз, и четыре из пяти – не такой уж плохой расклад, если подумать. Даже сумасшедшим нужно есть. У меня нет времени спорить с сучками, которые едва ли заслуживают права на жизнь, не говоря уже о том, чтобы учить выживанию людей, которые и не хотели выживать. Посмотрим, кто выйдет из этого живым. Весы в руках Господа. За одних я болею, на других мне плевать, и я молюсь, чтобы худшие из них умерли, умерли, умерли, умерли, умерли! Надеюсь, никто не встанет у меня на пути до самого конца коридора. Мне нужно кое с кем поговорить.

ЛИЗ

Меня зовут доктор Элизабет Броуди. Мне 43 года. Я постоянно напоминаю себе, что я здесь главный специалист. Что мой голос звучит авторитетно. Я потратила на это годы. Я потратила на это годы. Но это тяжело, потому что ветер теперь такой сильный, что кажется, будто кто-то царапает ногтями по школьной доске у меня в ушах, а вой, крики и громкая беспорядочная болтовня пациентов выматывают меня, доводят до нервного срыва. Даже персонал в панике, никто не слушает, никто не делает то, что ему говорят. Я все пытаюсь дозвониться до доктора Бромфорда, но он не отвечает, его кабинет заперт, а доктор Лили мертв, и какая-то странная женщина что-то бормочет мне, и все ужасно. Куда ни глянь, везде что-то случилось, но, похоже, никому не нужна моя помощь. На меня смотрят как на бесполезную, если вообще смотрят, а я не знаю, что делать.

- Я ПЫТАЮСЬ ПОЗВОНИТЬ! – кричу я женщине в деловом костюме и кроссовках.

А когда она пытается забрать у меня телефон, я кусаю ее за руку. Не помню, что было дальше.

ФРАНКИ

Меня зовут Франсин Огливи. Мне 36 лет. Мой рост – 190 сантиметров. И если кто-то еще раз надерзит мне, будь то администратор, какой-нибудь придурок или кто-то еще, я дам ему в зубы. С меня хватит.

Я иду по коридору, ключи звенят у меня на бедре, в руке дубинка, я стучусь в двери одну за другой и кричу во все горло:

- ЗАТКНИТЕСЬ!

Они отступают, если знают, что для них лучше.

- Не заставляйте меня заходить туда и ЗАСТАВЛЯТЬ вас ЗАТКНУТЬСЯ!

Винни и Мэг везут по коридору тележки с обедом, и это нормально. Я к ним претензий не имею. Они делают свою работу. За это им и платят.

Я не вижу, чтобы они психовали и размахивали своими маленькими ручками, как доктор Броуди, самая тупая и недалекая девица по эту сторону психушки. Она – либеральный кошмар, бесхребетная сострадательница, у которой вместо позвоночника – кусочек сливочного масла, растаявший на солнце. Это, черт возьми, отделение кризисной стабилизации. Я здесь для того, чтобы стабилизировать ситуацию. И какая-то часть меня не может дождаться, когда мы дойдем до конца коридора и окажемся в женском изоляторе. Вот где самое интересное. Там самые безумные из безумных. Пусть лучше не злят меня.

СЭЙДЖ

Меня зовут Сэйдж Роузуотер Рейнн. Мне 23 года. Моим родителям было по 50, когда я появилась на свет. Они говорили, что это чудо. То, что моя мать смогла зачать, а потом выносить меня, было сродни встрече кармы и дхармы, как в мистической сказке в стиле нью-эйдж. Потом, когда мне не было и 10, они оба умерли. И вот я здесь, выросшая вегетарианкой, с лицом, залитым теплой пульсирующей кровью, грызу мягкое мясо на внутренней стороне левого локтя. Я пробовала грызть запястье, но оно оказалось слишком твердым и неглубоким, чтобы его прокусить.

Но здесь, в сгибе локтя, моя кровеносная система уютно хлюпает и брызжет. Я могу подставить лицо под струю, чтобы напиться жизненной эссенции. С самого рождения я хотела только одного – умереть. Я не хотела этого тела. Я не хотела этой жизни.

Когда в дверь просовывается поднос, уже почти пустой, я начинаю смеяться.

- Нет, спасибо, – говорю я, набив рот собственным мясом. – Я уже ем.

Я слышу, как кто-то смеется вместе со мной у меня за спиной. И только тогда мне становится страшно.

МЭГ

Меня зовут Мэган МакИлвин. Мне 51 год, но ты бы этого не сказал. Я вру о своем возрасте, о муже, о детях, которые уже взрослые, но ни один из них не похож на того, за кого я их выдаю, и все они меня ненавидят. Я вру о том, как мне нравится моя работа и коллеги. Иногда мне кажется, что я никогда не перестану лгать. Я говорю женщинам в больничном отделении, что им нужно есть, чтобы поддерживать силы. Я говорю им, что буря скоро утихнет. Я говорю им, что все будет хорошо. Я открываю дверь за дверью и подаю им яд. Это была идея Винни. В этом я не вру.

Я считаю, что это хорошая идея. От голосов, которые я слышу, – будь то ветер или бессмысленные заблудшие души за дверями, которым я приношу их последний ужин, – ничего хорошего ждать не стоит. Когда подадут последний ужин, я съем свою порцию. И если кто-нибудь спросит меня на смертном одре, я скажу, что понятия не имела, что делаю что-то плохое.

ШЕР

Меня зовут "Иди нахуй". И это слишком затянулось. Трудно усидеть на месте, когда душа рвется на части. Но до конца еще далеко. И буря странным образом стихает.

"Прибереги силы, – говорит он. – Не трать их впустую. Пусть они накапливаются. Я иду, – говорит он. – Я иду".

А я смотрю на щель в двери.

ФРАН