Полная версия книги - "Троесолнца - Шунина Наталья"
А сердце его снова нехорошо забилось. И он будто видел себя идущим по грязному, без асфальта, переулку, в который бессмысленно таращатся облупленные и убогие фасады многоэтажек, затем видел себя покупающим батон и колбасу, следом видел себя повалившимся в горячую ванну и погружающимся в неё с головой с раздутыми щеками и плавающими, как водоросли, волосами… И смотрел он на себя с кафеля, с потолка, с раковины — отовсюду. Но задержка дыхания и ныряния в ванне не помогали: ему казалось, что он перестал быть собой и отныне наблюдает за собой со стороны. Сердцебиение временами усиливалось, точно он бежал кросс, и всё время дико кружилась голова, и было страшно. Он ел, пил, снова спустился в «Дымовину», попытался даже сесть за китовраса, но аж задрожал телом, как будто у него начинался приступ, потом сходил за сосиской, продающейся напротив старьёвщика, снова лёг в горячую ванну, снова погрузился с головой — и всё время смотрел на это со стороны, точно одна часть в нём отделилась, отслоилась от другой. Точно одно подглядывает, подсматривает за другим. И до чего страшно сходить с ума, пытаться остановить весь бред и устаканить, застолбить крошечки рассудка, спасённого, отвоёванного в такой тяжелой неравной борьбе, где против одного твоего разума несметные летучие полчища невидимых хитрых психоделических тварей…
Даже накатывающиеся сумерки, в которых его квартира становилась совсем обезличенной камерой с голыми стенами, причиняли ему душевную муку: «Мне нужны люди! — подумал он. — Мне нужны, нужны люди! Мне нужна обычная, простая жизнь… Это прядильня меня свела с ума… Это то, что позарился я, мелкий, на высшее… Это всё идеи… Мне бы просто людей и обычную жизнь».
— Свободен сегодня? — позвонил он своему товарищу по мастерской Ерошевича. — Да ничего. Ладно.
— Свободен сегодня, Вован? — позвонил он Суручану. — Всё норм. Ладно, в следующий тогда.
— Свободен сегодня? — позвонил он третьему, но, не дожидаясь ответа, с раздражением бросил трубку: «Не нужен мне никто!»
И только он так сказал и глянул кругом (квартира снова показалась ему голой одиночной камерой игрушечных ненастоящих стен, которые вот-вот растворятся и он погрузится в вакуум), как у него бешено заколотилось сердце, начался приступ удушья и подступила паника: тело стало трясти, шёл тремор, он вмиг взмок весь от пота, и всё закружилось, теряя очертания, и зловонно, жидко потекло по его ногам дерьмо, а он свалился на пол, закрывая голову обеими руками и пытаясь только остановить это сумасшествие. Только спасти крохи рассудка и осознания. Но паника только усиливалась, набирала обороты, и пот катился градом, а он трясся, не замечая даже, что изгажен, — лишь бы спасти рассудок, — и сжимал сильнее голову. Но страх нечеловеческий, дьявольский безумствовал в голове, атакуя его со всех сторон и не давая сил продохнуть. Он задыхался, пытался сделать вдох и каменел от ужаса удушья, и снова пытался сделать вдох. Потом началась тошнота, он куда-то пополз, сам не зная куда, и свалился. Через некоторое время сердце стало немного спокойнее, стараясь не оглядываться, он вылез из дерьма, скинул вонючую одежду и пополз на карачках до ванной. Тело было выжатым как лимон. Еле-еле он помылся, доплёлся на полусогнутых до кровати и лёг. Вскоре пришёл сон.
На следующий день его лихорадило. На фоне подхваченного от переохлаждения гриппа всё воспринималось сном. Даже способность смотреть на себя со стороны. Как будто сон во сне. Навещала мама. Мама навещала. Увещевала. Мама расстраивалась. Плакала. Мама его не узнавала. Мама что-то почувствовала неладное. А он не плакал. Да и он ли?.. Больше никого не было. Потом снова пришла мама. Он попросил уйти. Больше никого не было. Потом пришёл отчим. Он его выставил. Больше никого не было.
А на второй день, когда лихорадка ослабла, несмотря на слабость, он вышел на улицу. Долго он ходил по улицам, чувствуя то накатывающий страх, то лёгкое успокоение, потом сел в парке Ветеранов на лавку и стал смотреть на листву. Ничего уже не зажигалось в нём при виде оранжевой листвы. Ничего не ликовало от того, как ложатся на неё бархатные полутени или рассеянный филигранью кроны свет, ничто не праздновало пылающую багряность клёна и не зудело восхищённым зудом от того, как он, небесный белый пудель, постепенно путался в тенях и плавно-плавно мерк. Теперь всё имело цвет один. Бесцветный. А спасение от сумасшествия, казалось, кроется в обычной жизни. Просто жить и не задумываться. И Нежин встал со скамьи и поплёлся домой. Но только он смирился с тем, чтобы влачить такое «обычное» существование и не задаваться головоломками, как в его голове поднялся протест:
«На хрена мне такая жизнь? — и сердце заколотилось так, точно собирается повторить минувшее третьего дня, но он, не обращая на него и подползающий страх внимания, прорычал: — Не нужна! на хрен она мне не нужна! Лучше я свихнусь, кокнусь от страха, чем буду колупаться в одних батонах и сосисках и не иметь права заглянуть дальше и глубже! Пусть я завтра кокнусь от страха! Пусть вышибет мне на хер последние мозги! — и, сказав так, он ожил, он вдруг перестал бояться и всем сердцем почувствовал свою правоту. — И прядильня, которую я выдумал, приближала меня к жизни, к той жизни, которая есть искусство! Она… Она основана на идее гармонии, на идеях баланса, света! Я не боюсь сумасшествия! И рискну! Вернусь!» — Он ощутил, как по щекам его сползают слёзы, будто от жалости к себе и от своих мук, но будто и от счастья, от освобождения.
И теперь даже правило разрешало ему сесть за китовраса и, может, успеть что-то за полдня нарисовать или наврать с три короба — оно теперь разрешало ему всё! По крайней мере, так ему казалось.
— Павел Артемьевич, да-да, это Бажен, вы не представляете, какие я нашёл сведения! Это при встрече! Работа идёт плодотворно! Уже три эскиза готово, вот еще четвёртый дописываю, его надо обязательно и непременно, только не знаю, поспею ли? К скольки мне быть у вас? О, вам понадобилось срочно отъехать?! — попытался скрыть он восторг, но голос торжествующе окнул и беспардонно взмыл. — О, хорошо, я послезавтра, я в три буду у вас! До свиданья!
И всё разлилось сливовым вареньем, незастывшей пастилой, потекло сгущёнными струйками и пахнуло на него самой сладостью, и сколько радости, освобождения он чувствовал внутри. Сколько воли! Итак, 43 часа, ещё впереди 43 часа! Нет, ну кто теперь скажет, что его прялки не работают?! Даром что он не успел прочесть ни одной книги и из него может вытрясти душу Бахрушин, зато сколько заклокотало сил! Однако, вспомнив, как он перевдохновился в прошлый раз и к чему это привело, он ухмыльнулся, отправил часть вдохновения куда-то вверх с отважным ликующим кивком и, не чувствуя под собой ног, полетел к дому. Там бросился к станку, точно упал в объятия женщины, и неистово, бурно, исступлённо принялся рисовать. И чувство было такое, что с каждым штрихом он выздоравливает. А потом и оно ушло: осталось только безбрежное море бурлящих в нём сил, мечтаний, образов, идей, желаний, которые поднялись из земли, как терракотовая армия, как только пробил их час.
В назначенные четырнадцать с четвертью 11 октября художник прибыл к Кострякову с большой синей папкой, которая завязывалась хлопковой верёвочкой и содержала четыре эскиза в той последовательности, в которой следовало их вынимать, дабы выбран был третий, наиболее любимый, желанный и точный. Юноша всё это время не спал, ещё не до конца поправился, да и выплеснулся в работе настолько, что, зашедши в таком неряшливом, немытом, сине-зелёном состоянии в сверкающую домину Кострякова, навлёк на себя подозрения.
Ольге показалось, что огромные чёрные круги под глазами и измученный вид у Бажена от того, что он влюбился и, вероятно, по юношеской впечатлительности и пылкости натуры настроен сейчас трагически; Костряков подумал, что тот наширялся в подворотнях и имел хамство к нему заявиться, а стало быть, такого работника надо гнать; Бахрушин по одному тому, что юноша избегал его взгляда, понял, что книжки он в руки не брал, более того, прошатался по барам, а в последние несколько часов что-то эдакое неидейное накалякал. Стало быть, как сидорову козоньку, да по списку.