Полная версия книги - ""Фантастика 2024-104". Компиляция. Книги 1-24 (СИ) - Седой Василий"
— Согласен. А нам-то чё?
— А я их притарю. Вот и всё.
— На тоненького, — покачал головой Славян. — Это его убазарить ещё надо. Да и смысл? Потом всё равно их найдут. Проследят в банке, куда он перевёл. Гэбня допросит. За хищение на чирик присесть можно.
— Так-то да, братан! — согласился Жека. — Но бабки можно снять наличкой. А люди не вечны, знаешь ли… Всякое может произойти…
— Понятно. И как ты его будешь избазаривать?
— Он любит бабло. А тут останется без всего. Куда он? Пойдёт улицы мести? Да он жопу подставит, чтобы сохранить то, что у него сейчас есть. Ведь эти бабки сейчас ничьи. Вообще ничьи, понимаешь, братан? Они просто лежат под ногами. Пока в Москве делят власть, надо подниматься! Сколько там эта херня продлится? День? Два? Потом всё, лафа отойдёт, и бабло прикарманят демократы с либералами. Надо щас крутиться!
— Ясно. Помощь нужна?
— Потом. Щас не надо. Это дело для базаров один на один. Но я тебя предупредил на всякий пожарный.
С этим Жека и поехал в «Гудок». Славян вызвал такси, и пожал другану руку на прощание, пожелав удачи.
А в «Гудке» всё по прежнему, как всегда. Людям, коротающим тут вечера, было пофиг, кто придет к власти — коммунисты, демократы, фашисты… Своё от Союза они уже отдербанили, осталось только это сохранить. И похоже что, это не составит никакого труда — наступало их время.
Однако, не у всех было такое благостное настроение. Пожалуй что, единственный, кто здесь сидел как на иголках, это секретарь горкома ВЛКСМ товарищ Митрофанов. Да и как иначе — всё рушится на глазах, и что впереди неизвестно. Возможно, суд, тюрьма… В успех путча он не верил. Ну захватят путчисты Кремль, что дальше-то? Даже здесь, в глубинке, у них нет поддержки. К власти сто процентов придут демократы и либералы.
На счету горкома ВЛКСМ скопились огромные деньги — местные членские взносы и транши из союзного центра на пропаганду, комсомольско-молодежные мероприятия, комсомольские студенческие стройотряды, на развитие предпринимательства, и прочие расходы, которыми центр надеялся отвлечь молодёжь от демократической риторики. Но секретарь горкома ничего не делал — молодёжи стало плевать на комсомол. Оставалось воровать. Митрофанов привык жить на широкую ногу, по его простецкому совковому разумению — тачки, тёлки, кабаки. На большее его не хватало, и деньги копились. А сейчас всё это грозило превратиться в прах. Или в тюремный срок.
Пригорюнившись, и заставив столик целой батареей разноцветных и разноразмерных бутылок, Митрофанов сидел в одиночестве, и чисто по-русски заливал горе водкой. Уже какая-то печать отчуждения витала над ним — люди шарахались Митрофанова, как прокажённого, хотя абсолютно безгрешного найти в этом вертепе было сложно. Секретарь занял место в самом тёмном углу, у бильярдных столов, чтобы не отсвечивать, но даже при этом был заметен, и целый ряд столиков вокруг него пустовал. Люди старались держаться подальше от того, за кем уже завтра могут прийти КГБшники, и не дай бог мимоходом зацепят того, кто контачил с секретарем.
— Ну здравствуй, Леонид Егорыч! Как здоровьичко? — Жека сел рядом с Митрофановым, и поздоровался за руку.
Пьяненький секретарь горкома оживился, увидев родственную душу. Как же, секретарь первички, да ещё и алкаш, с кем бухал не раз! Тут же поставил ещё одну стопку, набулькал полную водкой, и протянул Жеке.
— Пей, Соловьёв! Помянем…
— А чего поминать-то, Егорыч? Что-то ты совсем раскис!
— Кончину ленинского государства поминать, Соловьёв… Неужели не видишь, к чему дело идёт?
Жека позвал официанта, и назаказывал закусок — салатиков, мяса с гарниром. Митрофанов наливался бухлом почти без закуски, а так пить — ласты склеишь.
— Ты ешь, ешь, Егорыч. Ну что ты расклеился-то? — Жека подвинул Митрофанову блюдо с салатом. — Повоюем ещё! Врёшь! Не возьмёшь нас!
— Эх, Женька, Женька… Живёшь вот так всю жизнь, служишь партии и комсомолу, а потом раз — и всё. Всё дело твоей жизни накрылось. А тебя на этап. Как Ленина со Сталиным.
— Если на этап, значит на этап! — решительно и пафосно сказал Жека. — Пойдём как наши вожди. Чё этапа-то бояться? Везде люди сидят. Сидят и в тюрьме люди, и людьми там остаются. Как и в жизни. Тюрьмой нас, комсомольцев не напугать!
Жека снова налил Митрофанову полную стопку водки, себе немного, чтоб совсем не слететь.
— Давай, ещё по одной, Егорыч. Надо верить в лучшее. За лучшее!
— Да какое… Лучшее… — Митрофанов, гукая и двигая кадыком, дерябнул полную стопку, немного посидел, занюхал хлебом, потом продолжил. — Всё потеряно. Ничего не будет.
— Ну, это как сказать! — возразил Жека. — Тут я с тобой в корне не согласен. Всё только начинается!
— И чего начинается, Соловьёв? — пьяно спросил Митрофанов.
— Наш последний и решительный бой! Ты так и не понял, Егорыч, что самое главное в нашей партии? В ней самое главное — люди! Люди, чёрт возьми! — Жека налил снова водки. — Будут люди, будет всё! Восстановим, сагитируем молодёжь, продолжим дело Ленина! Революцию новую устроим, если надо будет! Через каторгу пойдём! Ячейки подпольные сделаем! На маёвки в лес ходить будем, как до революции! Но красное знамя не уроним!
Митрофанов, поражённый Жекиным порывом, пьяно взглянул на него, и опрокинул ещё водки.
— Единственное что… — замялся Жека. — Нужны деньги. На пропаганду, на агитацию. На нелегальное положение…
— Деньги разве проблема? Ха-ха-ха! — рассмеялся Митрофанов. — Их в партии хоть жопой ешь! Всё равно пропадут! У меня сто тыщ в банке лежит — девать некуда. Бери, Соловьёв, на революцию! Всё равно прахом пойдут!
— Конечно, Егорыч, для благого дела нам ничего не жалко!
Митрофанов совсем заплохел, Жека сказал официанту, чтоб вызвал такси, отдал 200 рублей по счёту с чаевыми, и повёл бухого Митрофанова к выходу из ресторана. Надрался он прилично, но не буянил, лишь что-то бормотал, когда Жека тащил его, держа за плечи. В ресторане играл медленный блюз, с десяток пар танцевали у сцены, и в полумраке никто не обратил особого внимания на пару подгулявших людей — всякое бывает.
Запихнув Митрофанова в такси, и сев рядом, Жека задумался, что делать дальше. Отпускать секретаря в такой ответственный момент никак нельзя было. А то протрезвеет, пойдёт на попятную… Посмотрел на часы — полночь. До утра, до открытия сберкассы ещё 8 часов. И всё это время предстояло поддерживать Митрофанова в тонусе, следить, чтобы и не ушел в запой, и в тоже время не трезвел. За это отвечали две бутылки, прихваченные со стола в ресторане.
Впрочем, Митрофанов был запойный алкоголик, и без спиртного жизни не представлял. Дома у него был такой запас, что хватило бы на десяток человек. Как любой запойный, он боялся, что в одночасье проснётся трезвый посреди ночи, и вожделенной бутылочки не окажется в наличии. Это наверное, самое худшее в жизни, что ему представлялось до путча.
Жил Митрофанов в двушке-сталинке на окраине старого района, доставшейся ему от отца — известного коммуниста и директора чулочно-носочной фабрики «Калинка». В квартире не сказать что богатая обстановка — всё как у всех. Обычная советская мебель, обычные советские обои, обычный гробообразный телевизор «Горизонт». Даже магнитофона не было, что для Жеки казалось совсем уж неприемлемым. Но делать нечего — нет так нет, придётся без музла сидеть. Уложив пьяного Митрофанова на диван, Жека уселся на кресло, и слегка задремал. Посреди ночи приходилось пару раз просыпаться, чтоб принести секретарю выпить водочки.
Утро было ужасным. И сам толком не поспал, и голова болела после вчерашнего — начали бухать ещё прошлым утром с Серым, и уже сутки прошли, как почти непрерывно пил. Но Митрофанову было ещё хуже. Спал он урывками, что-то неясно бормотал, шаблонные фразы из агиток. Встал кое-как. Опохмелился, и только потом пришел в нормальный вид.
— Ну что, Соловьев? Не передумал ещё деньги комсомола хранить для революции? Слонов вон в бега подался, нет его нигде. Пошли! Бутылочку одну положь-ка в пакетик! Похмелимся по дороге!