Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— Через пару дней… — Васян снова задумался, шевеля губами.

— Ну, что думаешь?

Он начал рассуждать вслух, загибая пальцы:

— Если я уйду, доступа во двор у меня уже не будет. Днем там народ толчется, не сунешься. А на ночь конюшни запирают, там засов крепкий…

Он почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Хотя… Сторож там… Если подгадать, когда он в сторожке зальет глаза… Да через забор махнуть…

Парень глянул на меня уже с азартом.

— Провернуть можно будет. Хоть и непросто.

— Вот и займись этим сегодня, — подвел я итог. — Подготовь почву. Пути отхода. Приглядись: может, там глуховский замок где на калитке… Верни коня, сделай вид, что ты честный работяга, получи расчет и вали. А через два дня мы вернемся. И заберем коняшку!

Васян широко улыбнулся и хлопнул меня по плечу так, что я чуть не рухнул в грязь.

— Голова ты, Сенька! Золотая голова!

Кот спал на ходу, ухватившись за борт телеги, и периодически клевал носом в кучу хвороста. Упырь шагал так же. Шмыга устроился сверху на возу, зарывшись в лапник, оттуда торчал только его грязный нос. Даже двужильный Сивый, и тот спотыкался на ровном месте, бормоча проклятия в адрес питерской погоды.

Васян, окрыленный мечтой о собственном извозе, держался бодрее всех, хотя и у него глаза были красные, как у кролика.

— Сень, а прятать-то куда? — спросил он, нарушая тишину. — Конь не иголка.

— Далеко ходить не надо. — Я кивнул вперед, туда, где за туманом уже угадывались очертания здания. — В приюте.

— В приют⁈ — Васян аж споткнулся. — Ты че, Сень?

— Не в сам приют, дурья башка. Дом-то этот чей был до приюта?

— Князя Шаховского, — буркнул Васян.

— Вот именно. Дом под приют отдали, это понятно. А службы? Помнишь, на задах каретный сарай каменный стоит? Пустой.

— Ну? — насупился Васян. — Там же руины. Стены одни да крыша дырявая.

— Вот туда и определишь скотину. Стены там крепкие, каменные, с улицы не видать. Крыша хоть и худая, но есть, от дождя укроет. Ворота перекосило, но мы их поправим. Натаскаешь сена, дверь заложишь — и будет у тебя личная конюшня. А уж с начальством я решу.

— Дело, — просветлел Васян.

Мы свернули в переулок. Лошадь фыркнула.

— Теперь по приметам. — Я ткнул пальцем в бок мерина. — Животина приметная. Гляди: звездочка во лбу белая, на ногах чулки. Любой городовой по ориентировке срисует за минуту.

— И чего? — Васян испуганно глянул на своего любимца. — Красить?

— Замажем. Главное — паспорт.

— Какой паспорт? — проснулся Кот, чуть не упав под колесо. — У лошади?

— На жопе паспорт. — Я указал на выжженное клеймо. Буква «П», заключенная в подкову. — Прохоров. Знак. Его не смоешь.

— И че делать? — тоскливо спросил Упырь. — Новым железом жечь?

— Не надо железом. — Я усмехнулся. — Костя, студент наш, рассказывал про камень такой — ляпис. Адский камень называется. В аптеке продается. Если им по мокрой шкуре провести — он выжигает почище огня, до черноты. Химия, мать ее.

— Адский камень… — с уважением протянул Шмыга с вершины воза. — Звучит жутко.

— Мы ему эту букву «П» подправим. — Я пальцем провел в воздухе. — Перекладину снизу подрисуем — станет О или квадрат. Сверху чуть шерсть подкрасим — и поди разбери, чей конь. Был Прохорова, стал… Огурцова. Или приюта князя Шаховского. Или — вообще ничей.

Парни переглянулись. Мой авторитет, подкрепленный умным словом «ляпис», явно подрос.

— Ну ты голова, Сенька… — хмыкнул Сивый.

— Это еще не все. — Я остановился и внимательно, с недобрым прищуром, посмотрел на Васяна.

Здоровяк был колоритный. Косая сажень в плечах, рожа рязанская, простая, как пятак, и, главное, рыжая шевелюра, выбивающаяся из-под картуза. Такого увидишь раз — запомнишь на всю жизнь.

— Чего ты так смотришь? — попятился он, почуяв неладное. Лошадь тоже остановилась, почуяв тревогу хозяина.

— Тебя, друг мой ситный, тоже в покрас сдавать придется.

— Чего⁈ — Василий аж поперхнулся. — В смысле?

Кот, окончательно проснувшись, захихикал:

— Чего, Сень? В черный его? Как арапа?

— Не, в черный не пойдет, — серьезно ответил я. — У него рожа слишком русская. Будем делать из него немца. Или чухонца.

Я повернулся к Васяну:

— Ты, Васян Приютский, парень видный. Как пожарная каланча. А нам надо, чтоб тебя не узнали. Краситься будешь.

— Не буду! — уперся Васян, хватаясь обеими руками за шапку, будто я сейчас начну его стричь. — Засмеют же! Житья не дадут!

Вся компания, забыв про усталость, покатилась со смеху. Даже Шмыга на возу затрясся, шелестя ветками.

— Представляю Васяна белым! — ржал Упырь, держась за живот. — Чисто ангел! Только с кулаками пудовыми!

— Не, он будет как этот… принц Бова! — поддакнул Кот. — Ваше благородие, подайте на пропитание, я принц датский, только рожей не вышел!

— Цыц, жеребцы! — цыкнул я, хотя самому было смешно. — Васян, дело серьезное. А так — пергидролем тебя вытравим, станешь блондином. Мать родная не узнает.

— Пер… гид… чем? — с ужасом переспросил Васян.

— Водица такая. Едкая. Жечь будет, зато эффект налицо. Выбирай: или ты рыжий и в кандалах, или белый и на воле, при лошади и барышах.

Васян посмотрел на нас, на унылого мерина, на меня.

— Сень… ну, может, просто подстричься? Налысо? — с надеждой спросил он.

— Налысо ты еще приметнее будешь. Нет, брат. Только блонд. Блондины, говорят, барышням больше нравятся. Станешь первым красавцем на Лиговке.

— Ой, не могу! — простонал Сивый, вытирая слезы. — Я хочу это видеть!

— Все, решили, — отрезал я, давя улыбку. — Завтра идем в аптеку за химией. А сейчас — навались, ворота уже видно. Ипатыч, поди, снова дрыхнет.

Васян тяжко вздохнул, пнул камешек сапогом и побрел дальше, бормоча под нос:

— Блондин… Тьфу ты, срамота… Лучше б я дрова колол.

Но поводья из рук не выпустил.

В приюте уже кипела жизнь. Двор был полон: и мелюзга, и старшие.

Ипатыч, уже проснувшийся окончательно, встречал нас как родных. Он аж расцвел, завидев телегу. Еще бы — ночью крупа приехала, а теперь еще и дрова. Живем!

— О, кормильцы! — засуетился он, широко распахивая створки. — Заезжай, заезжай!

Телега с грохотом вкатилась на брусчатку. Лошадь фыркнула, косясь на галдящих детей.

На крыльцо высыпали воспитанники. Спица, Грачик, Даша — все тут. Смотрели они на нас с недоумением. Картина маслом: пятеро грязных, невыспавшихся оборванцев пригнали кучу мусора.

— Эт че такое? — скривился долговязый парень. — Сенька, ты теперь помойщиком заделался? Хлам какой-то приволок.

По толпе пробежал смешок.

— Дрова это, — хрипло сказал я, спрыгивая с подножки телеги. Ноги отозвались тупой болью. — Топить чем будете, умники? Паркетом?

— Сами этот мусор и таскайте, — фыркнул кто-то. — Нам мараться негоже.

Тут я почувствовал, как внутри закипает раздражение. Мы всю ночь горбатились, рисковали свободой, мерзли в ледяной воде, чтобы эти дармоеды жрали кашу в тепле. А они носы воротят.

— А ну цыц! — рявкнул я так, что вороны с вяза сорвались. — Слушать команду! Старшие — к телеге! Дрова — в дровяник, живо! А остальное в кладовку.

Толпа загудела, но с места никто не сдвинулся.

— Ты нам не указ. Ты тут никто.

Это было ошибкой.

Сивый, который хотел спать еще больше меня и у которого нервы были натянуты как струна, молча шагнул вперед. Короткий замах — и звонкая оплеуха развернула говорящего на месте. Парень охнул, хватаясь за щеку.

— Тебе че сказано, баклан? — тихо, но страшно спросил Сивый. — Глухой?

Васян, до этого мирно державший лошадь, отпустил поводья и шагнул к остальным бунтовщикам. Он просто встал, нависая над ними, и хрустнул костяшками пальцев. Глаза налились кровью.

— Еще кто-то вякнет? — спросил он басом. — Или работаем?

Желающих спорить резко поубавилось. Демократия закончилась, началась диктатура пролетариата. А Жиги здесь не было, чтобы возглавить бунт.