Полная версия книги - "Последний император. Книга 1 (СИ) - Черный Максим"
— Ники, душа моя, заговорил Владимир Александрович, шагнув навстречу наследнику и заключая его в объятия с той чрезмерной, чуть показной теплотой, которая всегда вызывала у Кирилла раздражение на деловых переговорах. Мы так сочувствуем тебе. Мы все молимся. Крепись, дорогой. Ты не один. Мы рядом. Мы поможем. Сейчас, как никогда, семья должна быть едина.
Кирилл, стиснутый в медвежьих объятиях дяди, через его плечо увидел, как второй мужчина, тот, что в штатском, чуть отступил в тень, но не ушёл совсем, а замер в том самом положении, которое позволяло и наблюдать, и вмешаться в разговор в любую секунду. И в этот момент он впервые ясно и отчётливо осознал, что игра, о которой он думал как о далёкой перспективе, уже началась. Что эти люди здесь не случайно, они дежурят у дверей умирающего не столько из родственной любви, сколько для того, чтобы первыми узнать, кому достанутся ключи от империи. И он, новоиспечённый наследник, должен будет сыграть перед ними такую роль, которая удовлетворит их амбиции, не даст им повода для подозрений и одновременно позволит незаметно, день за днём, шаг за шагом, перетягивать рычаги власти на себя. Задача, которая по силам лишь очень хорошему кризис-менеджеру.
И, вжимаясь лицом в расшитый золотом генеральский эполет дяди, чувствуя запах дорогого табака и одеколона, он позволил себе одну-единственную, почти незаметную улыбку, ту самую, которая появлялась на его лице там, в новосибирской высотке, когда он находил решение, казавшееся абсолютно невозможным. Решения не было, но он его уже нашёл. И теперь оставалось только начать.
Глава 3
Те, кто ждут за дверью
Великий князь Владимир Александрович разжал объятия не сразу. Он продержал племянника в своих крепких, украшенных золотыми галунами руках ровно на полторы секунды дольше, чем требовали приличия, достаточный срок, чтобы сторонний наблюдатель счёл этот жест проявлением искренней родственной скорби, но не настолько длинный, чтобы сам наследник успел ощутить его как удушающий. Кирилл, оказавшись на свободе, сделал полшага назад и поднял глаза на дядю. Тот смотрел на него с выражением скорбного участия, но где-то в глубине его светлых, чуть навыкате глаз мерцало что-то иное, то самое, почти неуловимое, что бывает у людей, привыкших просчитывать последствия любой перемены власти. Владимир Александрович был не просто дядей. Он был командующим войсками гвардии и Петербургского военного округа, человеком, в чьих руках находилась реальная военная сила столицы. И сейчас, стоя в коридоре Ливадийского дворца, пропитанном запахом лекарств и близкой смерти, он смотрел на своего племянника не как на осиротевшего родственника, а как на будущего императора, которому ещё только предстояло утвердиться в роли самодержца. Это был взгляд оценщика: холодный, быстрый, скользящий по лицу, фигуре, выражению глаз. И Кирилл, который за свою жизнь провёл сотни переговоров с людьми, считавшими себя непревзойдёнными мастерами интриги, мгновенно этот взгляд считал.
— Благодарю вас, дядя, — произнёс он, опуская глаза и стараясь вложить в голос ту дозу дрожи, которая не выглядела бы чрезмерной, но и не позволяла заподозрить его в противоестественном спокойствии. — Мне сейчас трудно говорить. Простите меня. Я только что от него. Он ещё в сознании, но, кажется, ненадолго.
Владимир Александрович быстро, нервно перекрестился, жест, исполненный с той особой, почти театральной истовостью, которая свойственна людям, привыкшим, что за ними наблюдают. Человек в штатском, стоявший за его спиной, тоже перекрестился, но скупо, двумя короткими, сухими движениями, ни на секунду не отводя взгляда от лица наследника. Кирилл, наконец, рассмотрел его более детально. Это был человек лет пятидесяти, с длинным, узким лицом, бледной, почти серой кожей и аккуратно расчёсанными на прямой пробор волосами, уже тронутыми значительной сединой. Одет он был в сюртук отличного сукна, но без той щеголеватости, которая выдавала бы столичного франта. Во всём его облике чувствовалась какая-то подчёркнутая, нарочитая незаметность, та самая, которую культивируют люди, чья власть заключается в том, что окружающие не замечают их до тех пор, пока не становится слишком поздно. На лацкане его сюртука, помимо министерского значка, была розетка ордена Святого Владимира, а из кармана торчал уголок сложенной бумаги, видимо, какого-то доклада или записки. Кирилл напряг память, пытаясь сопоставить увиденное с теми портретами и описаниями, которые хранились в его сознании, и через секунду, с тем же холодным удовлетворением, с каким решал сложную управленческую задачу, понял: перед ним, по всей видимости, Победоносцев. Константин Петрович Победоносцев, обер-прокурор Святейшего Синода, наставник и духовник покойного Александра, серый кардинал российского самодержавия, человек, о котором даже враги говорили не иначе как с почтительным ужасом.
Это было серьёзное открытие, и оно требовало немедленного анализа. Победоносцев в Ливадии это не просто дань скорби. Это знак того, что старая гвардия, идеологический костяк александровского царствования, уже начала стягивать силы вокруг наследника. В известной Кириллу истории именно Победоносцев сыграл роковую роль в первые же дни после коронации, продиктовав молодому императору текст знаменитой речи о «бессмысленных мечтаниях», которая в одночасье поставила крест на любых попытках либерализации и загнала страну в тупик конфронтации общества и власти. Но сейчас, в этом коридоре, в этой точке времени, Победоносцев ещё не был победителем. Он был всего лишь одним из претендентов на влияние, и то, как поведёт себя наследник в ближайшие минуты, могло определить расстановку сил на годы вперёд. Кирилл это понимал с той абсолютной ясностью, которую даёт только опыт управления кризисами, когда каждое слово, каждый жест, каждый взгляд может стоить компании выживания или краха.
— Ваше Императорское Высочество, — заговорил Победоносцев, и голос его оказался именно таким, каким Кирилл его и представлял: тихим, глуховатым, лишённым интонационных украшений, но проникающим куда-то внутрь, как запах сырости проникает в старом доме. — Я не смею утруждать вас долгими разговорами в столь скорбный час. Но позвольте мне, вашему старому наставнику и человеку, который имел честь знать вашего августейшего родителя в течение трёх десятилетий, сказать вам одно: Россия не оставлена Богом. И вы не оставлены. В эти дни многие будут искать вашего уха. Многие будут давать советы. Послушайте и меня, старика: не спешите. Дайте времени пройти. Дайте душе вашей успокоиться и сердцу вашему принять решение. Я буду молиться о вас так же, как молился о нём все эти годы.
Слова эти были произнесены с той одуряющей смесью елейной почтительности и скрытой властности, которая составляла фирменный стиль Победоносцева. Он не говорил прямо. Он никогда не говорил прямо. Он обволакивал, окутывал, стелил мягко, но в каждой его фразе, в каждом слове, в каждой паузе между словами сквозила одна и та же, неизменная мысль: «Я знаю, как надо. Я скажу тебе. Ты послушаешь. Ты послушаешь, потому что иначе нельзя». Кирилл, проанализировав эту короткую речь с той же скоростью, с какой когда-то анализировал финансовые отчёты обанкротившихся заводов, понял, что перед ним его первый настоящий противник. Не дядя с его показной любовью и военными амбициями, а именно этот сухой, бесстрастный человек, который сейчас смотрит на него с выражением тихой, терпеливой убеждённости в собственной правоте. И, что самое опасное, этот человек был искренен. Он не был интриганом в пошлом смысле слова. Он был фанатиком, человеком, который верит, что, лишь придерживаясь старых, проверенных догм, можно уберечь Россию от гибельного шатания. С такими людьми труднее всего: их нельзя купить, нельзя запугать, нельзя переубедить в лоб. Их можно только обойти, медленно, кропотливо, не привлекая к себе внимания.
Кирилл поднял на Победоносцева глаза и ответил с той же тихой, почти шёпотной интонацией, но вложив в неё, сам того не замечая, стальной стерженёк, который заставил обер-прокурора на мгновение задержать взгляд на лице наследника дольше обычного.