Полная версия книги - "Битва при Молодях (СИ) - Калинин Даниил Сергеевич"
Что удивительно, есть совсем не хочется. Хотя ведь с утра маковой росинки во рту не было… Но мысли о солонине и почерствевшем хлебе не вызывают ровным счетом никакого энтузиазма — а о каше сейчас и думать не хочется! Сил варить ее просто нет… Хотя и воды на нее также нет.
Лучше просто поспать…
Я уже закрыл глаза, готовый завалиться спиной на подстилку. Но из сонного оцепенения меня выдернули совершенно бесцеремонно — бросив под ноги потертые сапоги. В иное время я бы обрадовался обнове, но сейчас лишь устало поднял голову — и тут же поймал внимательный, изучающий такой взгляд сотника.
Ну, вот и все… Настал час расплаты. Знаю, меня сейчас будут распекать — и со стороны может показаться даже, что претензии Гольтяева вполне справедливы. Вот только… Вот только в известной мне истории, в битве при Молодях сгинули все стрелецкие приказы. Целиком сгинули! А судя по тому, какая мясорубка закрутилась у Рожайки утром — сегодня стрельцы и должны были сложить «буйны головы».
Но, не преувеличивая личных заслуг, я все же должен отметить — мне удалось стать тем самым камешком, что сбивает камень покрупнее. А уже тот тянет вперед еще несколько камней… В свою очередь последние устраивают уже настоящий обвал.
Вот так было и сегодня — мне удалось обратить на себя внимание головы, а Гольтяев увел за собой (точнее сказать, за мной) остатки нашей сотни… В свою очередь, за крепкой, хорошо организованной и спаянной группой стрельцов, к спасительной бреши в кольце окружения потянулись сперва отдельные ратники, а затем уже и десятки, и сотни…
А там и целые приказы (вернее сказать, их остатки) пошли на прорыв! И пусть наиболее мелкие, отставшие группы все равно сгинули на подъеме… Но прорвавшиеся из окружения стрельцы сбились в кучу, перезаряжаясь на ходу — и периодически огрызаясь болезненными для татар залпами. Так до стены гуляй-города мы дружной гурьбой и добрались — навскидку, не меньше трети стрельцов, вышедших утром за стены табора…
Следовательно, я все сделал правильно.
— Пищаль-то где оборонил?
Утеря оружия… Ну блин, классика!
— На берегу. Из дымки на меня выскочил турок с бердышом, вот я пищалью-то с испуга и закрылся… А после драки с османом искать ее времени уже не было — вот, я топор и подхватил.
Глупо, конечно. Шапку можно было водрузить и на пищаль — и что мне сдалась эта секира⁈ Впрочем, в тот миг я действовал скорее по наитию — и времени на поиск отлетевшего в сторону оружия и вправду не осталось…
Я ожидал, что сотник вот-вот заорет на меня, выпуская раздражение за минувший бой — но вместо этого Сергий со вздохом опустился на подстилку, умастившись рядом со мной. И голос его зазвучал вовсе не грозно — а как-то надломлено, устало-надтреснуто:
— Да-а-а-а… Я думал, что сегодня суждено мне живота лишиться. Жаркая была драка — я таких на своем веку и не припомню… Чтобы и с янычарами перестреливаться — и натиск умелых рубак грудь в грудь сдерживать, когда нас конные татары окружают! Из приказных голов только один в строю и остался — остальные кто ранен, а кто и вовсе сгинул.
Мне осталось лишь просто кивнуть головой. Хотя мое участие в сече у подножия холма ограничилось одной единственной схваткой с янычаром — но мне ее оказалось более, чем достаточно! А потом уже просто везло — я счастливо проскочил между очагами безжалостной рубки, указав стрельцам дорогу к «окну», что открылось в кольцо татарского окружения… Но между тем, от полусотни нашей хорошо, если половина стрельцов уцелела за время сечи.
Хорошо, если половина…
— Воевода Воротынский приказал всех уцелевших стрельцов свести в два приказа. Один под началом головы, Степана Васильевича… А второй мне отдали — не иначе как воевода Шуйский похлопотал.
Последние слова сотника прозвучали как-то без особой радости и энтузиазма — но я нашел в себе силы преодолеть нахлынувшую после боя апатию, и деланно-восторженно поздравить:
— Заслужено, голова! Таких как ты воевод еще поискать надо… С чистым сердцем о том говорю — любой иной на твоем месте послал бы меня, а ты прислушался.
Сотник машинально кивнул — невесело, однако, заметив:
— Не прислушался бы я к тебе, так наверняка бы все уж сгинули… Толковый ты парень, новик — умный, рассудительный, грамотный. Но я ведь тебя даже десятником поставить не могу — новика над стариками сотни? Ты еще команд-то сам толком не запомнил — а как будешь командовать?
Наверное, в иное время и при иных обстоятельствах я бы огорчился бы и обиделся — но сейчас лишь равнодушно махнул рукой:
— За то, что командовать лез — и что слово свое поперек твоему ставил, а мы не наказал… Что прислушался, наконец — за то и благодарю. А что десятником не поставил — так я не в обиде, все понимаю.
Гольтяев согласно покивал:
— Матвей Иванович пойдет на сотню, Гюргий — на десяток… И ты свой десяток еще получишь — коли мы здесь уцелеем! И когда к нам молодых ребят приведут, новиков неоперенных…
Я согласно покивал головой — предложение головы весьма привлекательно, но матерыми стрельцами я командовать не смогу. Просто не примут они новика своим десятником… Так что все справедливо.
— А еще второй голова, Степан Васильевич, успел со мной по душам погутарить.
Последние слова сотника (хотя какого сотника? теперь уже приказного головы, «полковника»!) прозвучали как-то несколько двусмысленно, с затаенной тревогой — и я решился уточнить:
— И о чем же вы говорили?
Только теперь Гольтяев посмотрел мне прямо в глаза — испытывающе так, требовательно:
— Да о придумках твоих гутарили, Микита. Именно про «улитку», что мы в бою использовали… Откуда же я ее взял, как придумал? Голова мужик верткий, хваткий — он наперед думает. Мы в «гуляй-городе» без воды заперты, и еды нам на пару дней осталось… Да вокруг нас вся татарская орда во главе с Девлет-Гиреем! А все же Степан Васильевич думает описать все, что увидел, в челобитной государю — подав ее от нас обоих, и предложив изучать «улитку» во всех стрелецких приказах.
— М-м-м… Так это же и хорошо? Пусть учат — много наших ратников этот прием спасет, много наших врагов погубит.
Сотник согласно покивал — да после негромко заметил:
— Так то оно так… Но про тебя я говорить ничего не стал — памятуя про семью Новгороде. Пришлось грех на душу взять, соврать, что мы «улитку» сами в сотне и придумали… Однако же Степан Васильевич сметлив — не больно он мне и поверил.
Ну, вот теперь мне уже более-менее понятно, куда клонит Гольтяев, и к чему затеял сей разговор… Сердце легонько уколола обида на командира — мол, присвоил себе мою задумки! Но ведь обидка эта ни разу не рациональна — Сергий действительно попытался меня прикрыть… Тем более, что челобитную государю разве что приказной голова подать и может — фигуру меньшего масштаба там вряд ли станут слушать.
— Вот оно значит, в чем дело… Тогда можно обставить все так: ты заинтересовался рейтарами — да поговорил с кем из немцев, кто разумеет нашу речь. Расспросил его в общих чертах, как на закатной стороне воюют… Все дело в том, что наши наемники — всадники в вороных кирасах — они ведь также должны использовать «караколь» в бою*. Ну вот… А после ты хорошенько покумекал — и нашелся, как повторить сей прием уже с пешими стрельцами своей сотни. Вот и получается, что ты вроде бы и не соврал, — ибо сам придумал, как стрельцов строить и ряды менять. А вроде бы и объяснение сие вполне сойдет за правду.
Гольтяев только головой покачал, словно бы даже восторженно выдав:
— Вот это ты смекалист, сын купеческий! Ну, стало быть, так все и расскажу…
Сергий засобирался было уже подняться на ноги — но тут меня словно осенило:
— Да ты обожди, приказный голова… Раз уж мы завели речь про челобитную — дозволь мне еще соображениями своими поделиться, да поведать, что я про рати гишпанские слышал?
Гольтяев с готовностью опустился на подстилку, деловито бросив:
— Говори.
— Ну, а что говорить, голова? Ты и сам все видел… Перво-наперво нужны нам мушкеты — те, что дальнобойнее наших пищалей. Степан Васильевич думает наперед, надеется выжить? Правильно делает, нужно верить в лучшее… Тогда давай и мы подумаем — хотя бы помечтаем! — о том, что татар с турками все же удастся побить. Тогда, стало быть, мушкеты янычар достанутся нам трофеями — вот ими бы нам и перевооружиться! А то столкнемся в бою со свеями иль немецкими наемниками на польской службе, а у тех мушкеты — против наших аркебуз… В смысле легких пищалей. Ведь тогда преимущество окажется на стороне врага.