Полная версия книги - "Акционер (СИ) - Коллингвуд Виктор"

— Короче говоря, Николай Петрович. Или мы прямо сейчас идем с вами стреляться, или ты закрываешь рот и слушаешь меня. Хотите стреляться — извольте. А хотите говорить о деле —давайте говорить. Только без этого бабьего визга.

От такого напора и откровенной угрозы Резанов натурально охренел.

— Вот и славно, — удовлетворенно кивнул я, мгновенно возвращаясь к спокойному деловому тону. — Как я уже сказал, закупил первоклассные, дефицитные вещи, которые в Охотске критически нужны для выживания колоний. Часть их я оставлю за собой. А часть — передам Компании. В счет расчетов за ржавое железо. Идет?

Резанов нервно сглотнул.

— Позвольте, граф… Но эти вещи стоят гораздо дороже, чем похищенное вами железо. Казенный балласт оценивался в семьсот фунтов стерлингов, а вы закупились почти на две с половиной тысячи! Откуда у вас… Впрочем, неважно. Как мы будем проводить эту колоссальную разницу по компанейским документам?

— Предлагаю следующую схему, Николай Петрович, — усмехнулся я, небрежно доставая из кармана пухлую пачку британских ценных бумаг и выкладывая их на стол. — Возвращаю компании ровно семьсот фунтов стерлингов за железо. А вся остальная сумма пойдет как моя личная доля в Российско-Американской компании. Я вхожу в бизнес.

Услышав сладкий запах реальных, живых инвестиций, Резанов мгновенно забыл про все нанесенные оскорбления. Прекрасно помня из лондонских слухов, что посол отчаянно нуждается в деньгах, а британские банкиры не дали ему ни шиллинга займа, я решил сделать предложение, от которого тот не сможет отказаться.

— Входите в бизнес? — оживился он, с явным облегчением потирая руки. — Что ж, это в корне меняет дело! Капитал нам сейчас крайне необходим.

Наконец разговор потек в деловом русле. Быстро прикинув баланс, решили, что я получаю официальный пай ровно на две тысячи фунтов стерлингов, что в переводе означало тринадцать тысяч полновесных рублей. Для идеально ровного счета, даже не торгуясь, я тут же отсчитал и сунул в руки ошарашенному послу еще двести пятьдесят фунтов стерлингов наличными.

Однако и теперь Резанов пытался хитрить.

— Позвольте, граф! — возмутился он, потрясая векселями. — Но цены паев на бирже сейчас сильно выше их изначальной стоимости по номиналу! Я должен выписать вам акции исключительно по текущей рыночной цене!

— Я хочу получить паи исключительно по номиналу, Николай Петрович. И вы, как один из официальных директоров компании, имеете на это полное, законное право. Никакого рынка и никаких спекуляций. Мы оба прекрасно видим, что в делах компании царит бардак, что вы даже не знаете, жив ли управляющий Баранов, и что вообще происходит на Ситке. Выписываем по номиналу, или мы прямо сейчас возвращаемся к нашему прерванному разговору о барьере и дуэли. Выбирайте.

Посланник смотрел на меня, краснел, бледнел… и наконец, сдался. Тяжело вздохнув, Резанов обреченно кивнул.

— Хорошо, граф… — проворчал он, сдаваясь. — Пусть будет по номиналу. Вы умеете настаивать на своем.

Вскоре сделка была официально закрыта.

В порту шла погрузка, пассажиры торопливо доставляли на корабль свой скарб с берега, а я стоял на палубе и лениво раздумывал, анализируя произошедшее. Неплохо, с какой стороны не гляди — чертовски неплохо! Поднявшись на борт этого корабля обычным проблемным пассажиром и безбилетником, всего за одну короткую, но крайне насыщенную беседу официально превратился в полноправного акционера и совладельца Российско-Американской компании.

Кажется, наш союз с графом дал отличные всходы.

Глава 2

Вот уже неделя, как мы бороздили океан, упорно продвигаясь на юг. Попутный ветер гнал «Надежду» и «Неву» вперёд, будто присягнул на службу Российской Империи. Бискайский залив остался давно позади. Теперь мы болтались где-то на широте Португалии.

Сначала Крузенштерн хотел сделать следующую остановку на острове Мадейра, знаменитом, как ни странно, приторно-сладким вином под названием мадера. Но затем изменил решение, и теперь мы плывем на Канары. С каждым днем усиливалась жара, и это начинало напрягать. Я уже с нежностью вспоминал свои кондиционеры в Пномпене.

Хоть бы один сюда бы… Но увы.

На борту ко мне теперь относились с уважением. Крузенштерн стал каким-то чопорно-вежливым, посланник Резанов так и вообще лебезил, правда, в свою каюту больше не звал. Да и ладно, хрен бы с ним. Главное, что я уже не «проблемный пассажир», а человек, которого лучше не трогать. Ну, меня и не трогают.

И вот лежу я поутру в гамаке, мягко покачивающемся в такт океанским волнам, и думаю о собственном величии. Кстати, плавать в океане, вопреки опасениям, оказалось довольно приятно. Тут очень длинные, пологие волны, не чета балтийской зыби или короткой злобной волне Северного моря. Там наш шлюп шатало из стороны в сторону, как пьяного боцмана. Здесь же Надежда плавно кренилась, как будто океан решил стать гигантской безлимитной колыбелью.

Лениво свесив ноги на скрипучие половицы каюты, я потянулся, разминая мышцы. Эх, хорррошо! Молодое тело, что тут скажешь. И вдруг эти приятные мысли прервал мерзкий, тягучий скрежет!

Звук был такой, будто кто-то с особым удовольствием пилил ржавой ножовкой толстое стекло.

Не успел я изумиться, как брезентовый полог каюты приподнялся, и в проёме возник Архипыч с тазиком тёплой воды.

— С добрым утром, батюшка Фёдор Иванович, — степенно произнес он и протянул тазик. — Бриться изволите?

Опять… Будем. Хрен ли не быть? Сев на свой сундук, до краёв набитый всяким добром — британским оружием, одеждой, лондонскими фунтами, — кивнул в сторону пушки. Архипыч знал, что там, внутри её чёрного жерла была припрятана пузатая бутылка ямайского рома.

— Захар Архипыч, будь другом, а намешай-ка мне чего-нибудь бодрящего, — сказал я, подставляя щёки под мыльную пену.

— Ром с лимонным соком? — уточнил старикан, покосившись на связку купленных в Дании лимонов.

— Точно. Угадал, Архипыч! Насквозь меня видишь!

— Опять свою изволите кушать-с? — тяжело вздохнул от, аккуратно орудуя бритвой. — Фоссе, ирод эдакий, на казённый ром замок повесил. Экономят-с. Говорит, мол, сверх флотской порции не положено.

При упоминании нашего эконома я скривился. Ну, этот Фоссе… Канцелярская крыса, мент хренов. Надо бы поговорить с ним, но аккуратно, без лишнего шума. Правда как — непонятно. На дуэль из-за рома вызвать? Не. Это уж совсем зашкварно, даже для Феди Толстого.

Вдруг за переборкой вновь раздался этот скрежет.

— Архипыч, это что за визги там? — с раздражением спросил я.

Тот лишь пожал плечами.

— Не могу знать, государь мой! По звуку судя, немцы кошку мучают!

Мы почти закончили с бритьем, когда в каюту ввалился Левенштерн. Ермолай Ермолаевич был с ночной вахты, а потому выглядел довольно дерьмово. Помятый и злой, с растрепанными белесыми бакенбардами, теперь он напоминал сенбернара, вылакавшего коньяк из собственного бочонка и теперь мающегося похмельем.

— Лейтенант, не знаете, что за чертовщина там происходит? Капитан устроил пыточную в трюме?

Левенштейн кривился, как от зубной боли:

— Ну, можно и так сказать, глубокоуважаемый Фёдор Иванович. Пытают. Нас всех пытают! Присев на рундук, лейненант с принялся с раздражением стягивать с себя покрытый белёсыми пятнами морской соли мундир.

— Его превосходительство Николай Петрович, видите ли, заскучали. Решили устроить на борту светский салон, как в Петербурге. Оркестр собирают. Из учёных господ, представляете?

— Оркестр? — изумился я, забирая у Архипыча влажное полотенце. — Эти книжные черви теперь ещё и музицируют? Ну, все труба дело. Пропала Надежда!

— Именно так, — с тяжёлым вздохом подтвердил Левенштерн и буквально рухнул в свой гамак. — Посольские с безделья совсем с ума посходили. Тилезиус вдруг вообразил себя по меньшей мере Бетховеном. Пиликает на своей виолончели так, что у всех вокруг зубы сводит. Мы, флотские, и так из-за вахт едва глаза смыкаем, а теперь ещё и эти репетиции слушать!