Полная версия книги - "Второй шанс для Лекаря. Том 8 (СИ) - Аржанов Алексей"
Дверь за ним закрылась, а я ещё долго стоял над чашкой с белыми иглами и чувствовал, как губы у меня сами расползаются в улыбку.
Впервые за эту неделю меня вызывали не на допрос.
Завтра меня ждёт встреча с императором.
И впервые за долгое время встреча обещает быть приятной. Что ж, ещё немного, и я узнаю всё сам. Из первых рук.
Правда… Догадки у меня уже имеются.
А потому я знаю, что нужно сделать перед встречей.
Глава 13
Догадаться, зачем меня зовут, было нетрудно. Пришли государь за мной пристава, Виллие сказал бы об этом сухо и с порога, как и говорил мне всё неприятное. Вместо этого лейб-хирург улыбнулся и пообещал весть, какой лекарям ещё не возил. Значит, звали меня жаловать, и жаловать из своих рук.
За что — я тоже понимал. Пултуск со всеми моими числами Виллие показывал государю ещё весной, в Бартенштейне, а про мост, где гвардейцы Сергея, брата моей невесты, несли из тильзитской кирхи сорок раненых, государь при Бонапарте помянул сам. Указ о носильщиках он подписал, как и обещал. Оставалось отблагодарить того, кто этот указ выпросил.
Только награда была половиной дела. Про такие аудиенции я читал ещё в своём веке, в мемуарах, и государь в них, пожаловав человека, нередко спрашивал напоследок, чего тот ещё желает. Спрашивал он один раз, и отвечать надо было сразу, потому что второго раза уже не будет.
Просить для себя мне было нечего. Дом у меня был свой, и на жизнь хватало. Зато к зиме в армии кончится хинная кора, которой здешние лекари поят от всякого жара, и знали об этом в Петербурге одни скупщики да мои люди за Рогаткой.
Об этом я и решил просить. Только государь не лекарь, и латыни с гранами слушать не станет. Говорить с ним надо было по-купечески, ценой и счётом, и уложить всё на одну страницу, чтобы её дочитали до конца.
Писал я её до рассвета, в конторе у Штосса. Иван Георгиевич снял иглы с чашки, перевесил их на аптекарских весах и пересчитал наши полмешка коры на пуд. Выходило, что с пуда августовской коры получается больше полуфунта соли, а это при двадцати гранах на приём полтораста приёмов. Ива же нам не стоит ни гроша, и платить приходится только работникам да за дрова.
Лист у меня вышел короче, чем я думал.
«Хинной коры в порту нет, и к зиме её не станет и в армии. Весенний привоз скуплен, осенний законтрактован вперёд, а за остатки дают вдвое против цены. Соль из нашей ивы сбивает жар и снимает ломоту, хинную же кору можно поберечь для перемежающейся лихорадки, которую ива не лечит. С пуда коры выходит полтораста приёмов. Прошу дозволить пробу в Мариинской больнице и в армейских госпиталях».
Лемке наполнил солью две склянки, одну для государя, другую для моей больницы, и наклеил на обе ярлык с нашим общим клеймом «Лемке и Салтыковъ».
— Пусть государь видит, что клеймо у нас общее, — сказал он, разглаживая ярлык ногтем. — Мне советовали его стереть, а я его отправляю во дворец.
Сам аптекарь остался у куба варить остальные полтора мешка, а пристав Ширяев, как и обещал, приехал до света за Тарусовым, чтобы везти купца к военному министру. Следом за ними уехал на Кирочную и я, с листом за обшлагом и склянками в кармане.
Гришка, мой слуга, услыхав, куда я еду, перекрестился и потом чистил мне мундир так, что едва не протёр сукно. В зале с рассвета стучали топоры. Охтенская артель второй день перестилала мне полы, и плотники таскали со двора сухую сосну.
Хромоту я заметил из окна. Молодой плотник, лет девятнадцати, нёс через двор доску на плече и на каждом шагу приседал на правую ногу. У крыльца он оступился, доска съехала, и, подхватывая её, парень охнул и схватился за ногу.
— Как звать? — спросил я, выйдя к нему.
— Филат, барин.
— Давно хромаешь?
— С неделю. Пройдёт.
— Сядь на ступеньку и подверни штанину.
Колено под моей ладонью было горячее и распухло так, что ямки по бокам чашечки пропали. Щиколотка на другой ноге отекла, и сапог Филат стянул с неё, кусая губы. Пульс у него частил, за сотню.
— А раньше что болело?
— Левое колено, барин, да отпустило. А до того, на Ильин день, горло. Глотать не мог, неделю на одном квасе сидел.
Горло три недели назад, а теперь суставы, которые загораются по очереди, один за другим. В моём веке это называют ревматической лихорадкой. Колени у таких больных проходят сами и следа не оставляют. Хуже другое. Та же хворь садится на сердце, на его клапаны, и такой плотник нередко к тридцати годам задыхается на лестнице.
— Пойдёшь в Мариинскую больницу, — сказал я. — С Гришкой, нынче же.
— Барин, да как же! — Из-за угла выступил седой мужик с топором за поясом, Парамон, староста артели. — Девять дён до вашей свадьбы. Пол вам кто класть станет? Вы у меня руки забираете.
— Руки я у тебя забираю на месяц и плачу за них, как за работу. Пол ты мне и с девятью работниками положишь.
— А ну как он там помрёт? Мне что матери его сказать?
— Помрёт он, ежели станет таскать твои доски. Хворь у него сейчас садится на сердце, и всякая доска ложится на это сердце. — Я посмотрел на Парамона в упор. — В больнице я его выхожу, и через месяц он вернётся к тебе на своих ногах.
Филат побелел и вцепился в ступеньку.
— Не пойду я в больницу. Оттуда на погост носят.
— Ступай, Филатка. — Парамон сплюнул и надел шапку. — Барин дело говорит. Реветь по тебе я не стану: я тебе не мать. Только артели ты живой нужен.
Плетнёву, который в больнице ходил у меня вторым, я написал на подоконнике короткую записку. Велел уложить парня, слушать ему сердце трубкой, мерить жар всякие три часа и ждать меня после полудня. Гришка кликнул извозчика и повёз Филата к Литейной.
Виллие подъехал к моим воротам в половине десятого. Оглядев мундир от сапог до воротника, он велел мне застегнуть верхний крючок и заговорил, едва карета тронулась.
— Государю о торговле и об англичанах ни слова, Салтыков. Вас только что выпустили по делу о письме из французского лагеря. Заговорит лекарь при государе об англичанах, и государь решит, что лекарь знает больше, чем ему положено.
— Про англичан я не скажу ни слова, Яков Васильевич.
Посмотрел он на меня долго и отвернулся к окну. Заводить с государем речь об Англии я и вправду не собирался. Довольно было того листа, что лежал у меня за обшлагом, а остальное государь поймёт сам.
Каменноостровский дворец государь любил больше всех своих дворцов. Жил он здесь каждое лето, с первого года царствования, и всякое важное дело решалось нынче на острове. Стоял дворец у самой Малой Невки, невысокий, с колоннами портика и садом, и ехали мы до него почти час, через наплавной мост и всю Петербургскую сторону. Лист свой я за дорогу перечёл несколько раз.
В аванзале, большой передней перед комнатами государя, ждали двое генералов и чиновник с портфелем. Двери из внутренних покоев открылись, едва мы вошли, и оттуда вышел тайный советник Вышеславцев, мой поручитель и главный мой враг.
Шёл он неторопливо, во весь свой немалый рост, и я заметил у него в руке золотую табакерку с вензелем государя в бриллиантах. Такие табакерки жалуют за службу, и эту Вышеславцев получил, надо думать, за родного племянника.
— Мы оба нынче в милости, Салтыков, — сказал он, поравнявшись со мной, и опустил табакерку в карман. — Поздравляю вас. Заранее.
Камердинер уже провожал его к лестнице, и ответить я не успел. Про мою награду, выходит, он знал раньше меня самого. Свои люди во дворце у тайного советника были, и показать мне это он счёл нужным.
Государь стоял у окна, выходившего на Невку, в том же тёмно-зелёном преображенском мундире, что и в Тильзите. Высокий и светловолосый, он обернулся на наши шаги, прищурился на меня близоруко и ласково и чуть повернул ко мне голову правым ухом.
— Подойдите, Салтыков. — Голос у него был всё тот же, тихий. — Вас держали в крепости моим именем. Приказ я подписал по докладу, и доклад этот был ложный. Меня ввели в обман, а я этого не люблю.