Полная версия книги - "Патриот. Смута. Том 11 (СИ) - Колдаев Евгений Андреевич"

— Какой он господарь… — Репнин смотрел мне прямо в глаза. — Мальчишка, возомнил себя невесть кем. Бобров. Кто на самом деле войском руководит? Ты что, дурить меня вздумал?

Нехорошо так со стариками, но мне откровенно захотелось сломать ему нос или руку или… Причинить, в общем какое-то увечье, по причине того, что так с людьми говорить вообще не стоит. Несмотря на то сколько тебе лет и какова разница в возрасте. Уважение иметь надо. А здесь еще и удумал, что я марионетка.

— Александр Андреевич. — Вновь проговорил, уже процедил я сквозь зубы, давая понять, что этот воевода меня прилично выводит из себя. — Что за… — Цирка-то они здесь еще не знают, черт. — Что за скоморошество? Ты, может, не выспался с дороги или что? Ты гонор поумерь. Кто бы я ни был, да хоть сотник простой, так с человеком служилым, тебе не подчиненным говорить, не дело.

Бобров аж сжался, ссутулился весь. Замер между нами и не знал, что делать.

Ну а я раздумывал — если я сейчас скручу этого человека, всех его сотников разоружу и прикажу прилюдно Репнина высечь, за неуважение. Как это воспримут те самые две тысячи, которые с ним пришли? И если мне придется их разоружать, то каковы будут потери.

Пока что идея мне не нравилась, но урезонить этого откровенно обнаглевшего деда было нужно.

Старый, крепкий, но наглый невероятно.

— Где Шуйский, жив ли? Я ему присягу давал. — Проговорил он холодно.

Сопровождающие его люди тоже нервничали, примерно как и замершие за моей спиной телохранители. Все понимали, кроме этого яростного старика, что мы сейчас вполне можем начать тут рубить друг друга только потому, что Репнину взбрело в голову доказывать мне, что я это не я. А он тут, вообще-то, главный.

— Шуйский пострижен в монахи. Не знаю, отбыл уже в монастырь или нет. И в какой. — Я смотрел ему прямо в глаза. — Этим патриарх занимается. По моему указу.

— По-твоему? — Глаза воеводы полезли на лоб. — По-твоему! Владыка? Парень, не смеши меня.

Так, оружия в руках нет, достать не успеют, хорошо. Стоят за его спиной, удивлены, заторможены. Действую.

Я начал рукой теребить ремень, перевязь свою. Для дела он мне мог только помешать.

— Бобров, этот безумный и вправду ваш воевода? — Проговорил спокойно, смотря прямо в глаза Репнину.

— Что! — Взревел тот. — Да как ты… Щенок!

Пряжка поддалась, сабля рухнула на пол с громким грохотом, а я рванулся вперед. Никто не понял, что происходит. Нижегородцы отпрянули. Репнин вообще замер неподвижно, как скала. Рука схватилась за эфес. Да хрен там ты успеешь клинок достать.

Жаль корпус у него в броне, придется рожу эту наглую мять.

В два прыжка я пересек комнату.

— Ах ты… — Глаза Репнина расширялись. Он попытался прикрыться рукой с того места, где я был миг назад. Но… Старость, нерасторопность. Даже опытный воин теряет со временем все свои рефлексы. Годы берут свое. Я же через все это уже проходил. Хоть и тренировки были, боролся с дряхлостью, но…

А здесь предо мной — медлительный дуб, да еще и в броне.

Разогнулся как пружина и славным ударом влепил ему в подбородок апперкотом. Отскочил, улыбаясь.

— Сабли в ножны! — Выкрикнул. — Или всех положим!

Нижегородцы, было решившие рыпнуться и проявить агрессию, сгрудились у входа. Со стороны коридора их ждала моя охрана. Двое стояли у входа в приемный покой и уже были готовы бить в спины. А еще двое громыхали сапогами по коридору от основного входа.

Абдулла прошипел что-то на своем, показал зубы.

— Не рыпайтесь. — Выдал Богдан. — Или всех убьем. Старик сам виноват.

А Репнин тем временем, закатив глаза, начал заваливаться.

Путята рванулся, успел кое-как подхватить, не дать ему прямо рухнуть на пол. Подпер, уложил.

— Живой. — Проговорил, косясь то на меня, то на нижегородцев.

— По-хорошему не получилось с ним. Кто еще хочет по-плохому? А⁈

Все молчали.

— Еще раз для тех, кто плохо слышит. Мы все здесь собрались, чтобы бить ляха. Шуйский пострижен в монахи. Царя будет избирать Земский Собор. Пока что я, Игорь Васильевич Данилов, правнук Василия Великого, отца Ивана Грозного, являюсь воеводой Руси, инфантом, господарем. — Обвел их взглядом. — Выберет ли меня Собор? Дело не решенное. А пока собирается он, ляхов гнать надо. Да и шведов.

Я перевел взгляд на Репнина.

— А этот слишком дерзкий был. Поплатился. Собратья. — Обратился к охране. — Прикажите воды колодезной принести, окатим его. Может в себя придет.

— Игорь Васильевич. — Проговорил выступивший вперед тот самый неказистый мужичок. Нижегородец. — Я, Алябьев Андрей Семенович. Дьяк и заместитель Александра Андреевича, я…

— Скажи мне, Андрей Семенович. — Улыбнулся я ему, как будто никто только что не получил приличного такого удара в челюсть и не валялся в стороне. — Чего ваш воевода такой… Такой негодующий? А?

— Господарь. Тут… Тут дело такое. Он… Горячий он человек. Не чтит никого, говорит, что мыслит. Для него только возраст да знатность роль играют. А ты, господарь, слова мои прости, ты молод. Как тебе подчиниться-то?

— Чудно.

Примчался один из моих служилых людей с ведром.

— Господарь, прямо тут лить?

— Лей, только аккуратно, чтобы не на бумаги.

Он ливанул полведра прямо на лицо пострадавшего Репнина. Я в это время поднял свою перевязь перепоясался, затянул ремень.

— Уф… Уф… — Репнин открыл глаза, распрямился. На удивление быстро поднялся. Уставился на меня, сидя на полу.

Чудно, но лютой злости во взгляде я не видел.

— Мальчишка, а ты… Ты… Не робкого ты десятка, парень! — Выкрикнул он. — Может и правда, царь наш, а? Что скажете, нижегородцы?

Глава 19

Ох старик, что же ты за человек-то такой, а?

Нижегородцы, которые уже успели распрощаться с жизнью и думали что мы их здесь всех сейчас дружно порешим, а потом еще и до войска доберемся, немного расслабились. Руки свои с рукоятей сабель убрали. Но лица все равно оставались ошарашенными.

Бобров широченными глазами смотрел то на меня, то на сидящего в луже Репнина.

Я подошел к старику.

— Отец. — Улыбнулся. Далось мне это тяжело, потому что человек только что откровенно хамил и осадочек остался. — Унял я твое недоверие.

— Игорь Васильевич. — Он ухмыльнулся. — Унял так унял. Ух… Челюсть-то… Хорошо не сломал. Удар то у тебя, как молотом. Аж в глазах потемнело. А чего я мокрый то? — Он нахмурился. — Э… Так и бронь проржаветь может, негоже.

Я подал ему руку, он схватился за нее без какой-то тени сомнения, поднялся.

— Это ты даже меня вырубил. Ох… Ну точно царь. Слышите, нижегородцы, я на Соборе за этого парня буду! Всей душой и телом! Так, мне в морду давно никто не давал. А я-то думал… А ты… Ох, Игорь Васильевич, прощения прошу за дурь свою стариковскую. Не привык я молодежи кланяться. — И здесь он мне поклонился в пол. — Но тебе… Рука твердая.

Повернулся к своим, выкрикнул:

— Че стали! Кланяться царю нашему будущему. — Махнул одному из парней, Полковников, ты со мной, пособишь доспехи снять. А вы здесь.

С этими словами они прошествовали, протопали по коридору на улицу.

Что мои, что нижегородцы смотрели на все это, как на совершенно безумный, непонятный процесс.

— Собратья. — Я обратился к охране. — Слуг позовите, чтобы прибрали здесь. Нечего грязь разводить.

Постовой кивнул и быстро отправился выполнять.

— Андрей Семенович, и вы люди нижегородские, присаживайтесь, поговорим.

Они закивали.

— Как путь ваш, спокойно ли на востоке?

— С божией помощью, Игорь Васильевич. А до спокойствия. Мы прошлый год били на волге мятежников всяких. Били лиходеев. Хаживали к нам ляхи даже. Не думал, не гадал, что так далеко паны-то зайдут. Лисовчики. — Дьяк перекрестился. — Падаль такая, прости господи. Не воины, а разбойники настоящие. Грабят, жгут, ну а в честном бою стоят плохо. Хотя. Дисциплина у них все же, как в войске, а не как в банде.