Полная версия книги - "И ад следовал за ним. 1914 (СИ) - Савельев Ник"

Далее шел анализ с цифрами. Журналист подсчитал, что от первого взрыва до первого выстрела по Парламенту прошло ровно двадцать семь минут. «Двадцать семь минут полиция и жандармерия не могли понять, что происходит. Двадцать семь минут преступник беспрепятственно перемещался по городу. Двадцать семь минут империя была слепа, глуха и парализована. Это не теракт. Это приговор системе».

Список погибших здесь был подробнее. «Нойе Фрайе Прессе» давала цифру в восемьдесят семь жертв, но с оговоркой, что точное число еще устанавливается. Перечислялись все – от генералов до кучера, ждавшего седока у министерства. Отдельной строкой шло: «В здании Парламента жертв нет. Здание было пусто. Убийца знал это».

Третьим номером была «Арбайтер Цайтунг». Вайс развернул ее с особым интересом, он знал, что социал-демократы не упустят случая ударить по властям с левого фланга.

Заголовок: «Теракт используется для удушения свобод. Комендантский час, обыски, произвол. Рабочие, будьте бдительны!» Вайс нахмурился. Про комендантский час он слышал впервые. В его районе, во всяком случае, никаких патрулей не было, и киоск работал как обычно. Он пробежал глазами передовицу.

«Едва успел осесть дым над Рингштрассе, как полиция уже ввела комендантский час. У рабочих окраин выставляются кордоны. Жандармы получили приказ проводить повальные обыски в квартирах «подозрительных элементов». Кто сегодня «подозрительный»? Тот, кто состоит в профсоюзе. Тот, кто читает социал-демократические газеты. Тот, кто вчера на собрании требовал восьмичасового рабочего дня. Власть, которая годами не могла справиться с национальными склоками в Парламенте, вдруг обрела решимость, но направлена эта решимость не на поиск убийцы, а на запугивание собственного народа. Мы предупреждаем – за ширмой борьбы с террором готовится установление военной диктатуры. Генералы, провалившие оборону столицы, теперь хотят управлять страной при помощи штыков. Рабочие Вены! Не поддавайтесь на провокации. Требуйте отмены комендантского часа. Требуйте прекращения полицейского произвола. Если власть не может защитить нас от бомб, пусть хотя бы не мешает нам жить!»

Вайс сложил газету. Про комендантский час «Арбайтер Цайтунг» явно приврала для красного словца, или выдавала желаемое за действительное, чтобы поднять рабочих. Впрочем, слухи об обысках действительно ходили. Утром он слышал, как соседка говорила, что на Оттакрингерштрассе жандармы и полиция заходили в дома.

Список погибших в рабочей газете был самым коротким и самым кричащим. «Арбайтер Цайтунг» давала цифру «не менее двухсот», набранную жирным шрифтом, но имен не публиковала, только общие категории: «офицеры, чиновники, полицейские, пожарные, случайные прохожие, рабочие, возвращавшиеся со смены». В конце стояло: «Имена жертв из рабочего класса уточняются. Власти скрывают истинные масштабы трагедии».

Вайс сунул все три газеты под мышку и зашагал в сторону редакции. По пути он ловил обрывки разговоров.

– …говорят, Аспернбрюке взорвали. Я сам слышал грохот ночью!

– Да не было никакого грохота, я спал как убитый. А вот на Шведенбрюке точно что-то было, там дым до сих пор…

– На Южном вокзале, слыхали? Из пулемета прямо по перрону! Говорят, вагон с детьми расстреляли!

– Ерунда, я туда ездил утром, поезда ходят по расписанию.

– А русские аэропланы? Над Винервальдом видели, точно вам говорю, мой шурин своими глазами…

Вайс не останавливался. За пять лет в газете он усвоил – чем ужаснее новость, тем быстрее она обрастает небылицами. Истина всегда скучнее.

***

К полудню небо над Веной очистилось. Дым рассеялся, и майское солнце заливало Рингштрассе беспечным теплом, словно не замечая того, что творилось внизу. Город жил, но иначе, чем прежде. Трамваи по-прежнему звенели на поворотах, извозчики нахлёстывали лошадей, двери кофеен были распахнуты настежь, и внутри, как всегда, гремели чашками и спорили о политике. Однако в воздухе появилась новая нота – тревожная собранность. Люди говорили чуть громче обычного, чаще оглядывались на грохот проезжающей телеги и невольно замедляли шаг, проходя мимо правительственных зданий. Жизнь не остановилась, но каждый теперь знал – что-то непоправимо сдвинулось.

В Хофбурге, главном императорском дворце, огромном скоплении корпусов, внутренних дворов и переходов в самом сердце Вены, собирались те, кому предстояло вернуть городу хотя бы видимость порядка. С десяти утра все подъезды к дворцу и близлежащие кварталы были перекрыты Императорско-королевской стражей безопасности. На ноги были подняты почти все четыре тысячи человек личного состава. На Рингштрассе выставили кордоны дойчмейстеров Четвёртого пехотного полка, переброшенных из казарм Леопольдштадта. На всех перекрёстках в радиусе пяти километров дежурили конные патрули 3-го и 11-го драгунских полков, проверяли документы, заглядывали в кузова грузовиков. На крышах зданий в центре расположились наблюдатели с полевыми биноклями.

Для совещания выбрали Малиновый зал, помещение в дальнем крыле, выходящее окнами в замкнутый дворик Швейцерхоф, где во времена Марии Терезии квартировала швейцарская гвардия. Попасть сюда можно было, только миновав несколько внутренних постов. Внутри стоял длинный стол красного дерева, на стенах висели портреты императоров в тяжёлых золочёных рамах, а воздух был спёртым, несмотря на открытые форточки.

К полудню за этим столом собрались те, в чьих руках находилась реальная власть над империей.

Во главе стола сидел эрцгерцог Франц Фердинанд, наследник престола. Он был в генеральском мундире без орденов, только с аксельбантом генерал-инспектора вооруженных сил. Лицо его, обычно замкнутое и надменное, сегодня казалось высеченным из серого камня. Под глазами залегли глубокие тени, он не спал больше суток. Перед ним лежала тонкая папка с предварительным отчётом Храниловича, переданным накануне вечером, и несколько телеграфных бланков с последними сводками. Он не прикасался к ним, он и так знал их содержание наизусть.

По правую руку от эрцгерцога расположился фельдцейхмейстер Оскар Потиорек. После трагической гибели Франца Конрада фон Гётцендорфа именно Потиорек временно принял на себя руководство Генеральным штабом. Назначение это было чрезвычайным и не вполне уставным. Потиорек занимал пост генерал-инспектора всех военно-учебных заведений и, кроме того, фактически управлял Боснией и Герцеговиной. Но в час кризиса эрцгерцог Франц Фердинанд, имевший право назначать и смещать высший генералитет, лично вызвал его в Вену и приказал взять управление Генштабом в свои руки. Потиорек был жёстким, суровым служакой, не склонным к кабинетным играм. Он молчал, слушая, как говорят другие, и лишь изредка хмурился, когда слышал что-то, что ему не нравилось.

Слева от Франца Фердинанда сидел генерал артиллерии Александр Риттер фон Кробатин, имперский военный министр. В свои шестьдесят пять лет он сохранял подтянутость и живость движений, говорил отрывисто, по-военному, и смотрел на собеседников прямо, не мигая. Именно Кробатин, артиллерист до мозга костей, отвечал за всю материально-техническую часть армии – от закупки лошадей и фуража до производства новейших орудий на «Шкоде». Сейчас его сухое лицо было непроницаемым, а руки спокойно лежали на столе.

Рядом с Кробатиным сидел министр иностранных дел граф Леопольд фон Берхтольд. Аристократичный, с холеными усами и изящными руками, он, казалось, был единственным в этой комнате, кто до конца сохранял внешнее спокойствие, хотя в глубине его светло-серых глаз плескалась плохо скрываемая тревога. Берхтольд понимал, что любое внешнеполитическое эхо сегодняшних взрывов, будь то русский демарш, французская нота или итальянское злорадство, ляжет на его плечи. Он прибыл на совещание прямо из Бального зала, где давал краткую аудиенцию послу Италии, и теперь нервно поглаживал ус.

Далее за столом расположился совместный министр финансов Леон фон Билински, поляк по происхождению, один из немногих штатских в этом военном совете. У него было усталое, интеллигентное лицо с мешками под глазами, а на столе перед ним лежала папка с грифом «Совершенно секретно», в которой содержались расчёты того, во что империи обойдутся дополнительные меры безопасности. Билински молчал, но по тому, как нервно он постукивал пальцами по обложке папки, было ясно – цифры его не радуют.