Полная версия книги - "Украина (СИ) - Соболев Николай "Д. Н. Замполит""

Миронов выхватил шашку, напоказ рубанул крест-накрест со свистом, поиграл ею, потом шлепнул плашмя по крупу лошади и помчался вдоль строя конников.

К тачанке подъехал с горящими глазами Лютый, подбоченясь в седле и ведя в поводу оседланного коня.

Моего.

Чертовски не хотелось скакать в бой верхом, на тачанке с пулеметом как-то надежнее, но деваться некуда. Если не встать в строй вместе с казаками, то страшного-то ничего не случится, вот только я навсегда останусь «испугавшимся Махно».

— Хвылюешся, Батьку?

Да как тут не волноваться. Я и без того изо всех сил держал суровое выражение на физиономии, чтобы никто не догадался, как меня потряхивает.

— Я теж, — вздохнул Сидор и тут же снова повеселел. — Все буде добре, я поруч.

Призывно взревел горн, я чуть не вздрогнул.

Вдали защелкали первые выстрелы, в снежной дымке показалась нечто огромное, надвигавшееся на нас.

Тело мелко затрясло, скорее нутром, чем разумом я почуял, что началось.

— Махновцы! — прокричал, обернувшись к конникам и вздымая над головой шашку Дундич. — Наш час! Смерт кадетима!

Он кричал, выплясывая на жеребце, но я уже не слышал — артиллерия ударила встречь осколочными, загрохотали первые пулеметы. С обоих флангов, широко раскидывая крылья, двинулись мироновцы, набирая ход и заставляя землю гудеть от конского топота.

Мы мчались, рот мой разрывался от безумного крика, я видел только летящую нам навстречу лаву и не видел, как эскадроны Миронова проскочили слева и справа за спину шкуровцам.

Когда до столкновения оставалось не больше сотни метров, люйсисты перекинули пулеметы на грудь и ударили длинными очередями. Казаки как в стену ударились — покатились кубарем лошади, все потонуло в яростных криках и воплях, кропоткинцы врубились в лаву. Лязгали клинки, крутились кони, лихорадочно трещали пулеметы. Мы не видели, но фланги Миронова стремительно ударили вбок коннице Шкуро и злая рубка сплеча и наотмашь закипела по всему фронту.

В круговерти наскакивали, сшибали, рубили, топтали, гнали! Страшно кричали раненые люди и кони, мимо то и дело проскакивали неясно чьи фигуры — один пригнулся к луке, второй настигал, занеся шашку. Конь Лютого взвизгнул и схватил зубами за ухо казачьего коня, тот дернулся, седок покачнулся, и Сидор полоснул его клинком.

Я крутился в общей свалке, отмахивался шашкой и палил из пистолета, а голове стучала одна мысль «Твою мать! Что я тут делаю???», но крики «Батько с нами!» заставляли сжимать зубы и драться, драться, драться! Сколько прошло времени — не знаю, может, час, а может всего пять минут. Рядом стрелял, рубил, уклонялся и прикрывал меня Лютый.

Справа раздалось победное «Ура!», шкуровцы заворачивали коней, не чая сломить зажимавшую их силу, а только удрать, удрать побыстрее! Полк за полком откатывался к спасительному берегу Оскола, но туда вовремя подлетели тачанки и открыли плотный огонь. Подоспевшие люйсисты добавили жару и на смешавшихся в беспорядочную кучу белоказаков навалились свежие эскадроны Миронова.

Разгром! Полный!

По широкому полю по ровному неслись преследовать врага наши конники, а я малость очухался и натянул повод. В голове звенело, картинка дрожала и я опустил глаза. Темляк запутался и пережал кисть, но распутать его не давал тяжеленный, будто из свинца, клинок. Руки и бекеша сплошь в крови брызгами и пятнами, пистолет разряжен до железки.

Кое-как размотав темляк, я вытер лезвие о рукав и долго пытался воткнуть шашку в ножны.

Подъехала штабная тачанка, от кожуха пулемета поднимался парок. Вернулся Лютый, насобиравший целый пучок шашек и винтовок с убитых, сгрузил в тачанку и оглядел меня. Встревоженно проверил рассеченный рукав, заставил поднять руки, потянуться:

— Ну, болыть десь?

— Не, вроде нигде, — выдохнул я и упал с коня.

Абстрактный гуманизм и танки

Январь 1919, Приазовская республика

Небо с облаками качалось туда-сюда, и в такт ему перекатывался чугунный шар в черепе. Хотел было повернуться на бок, чтобы остановить его, но затошнило. Вцепился во что-то и только потом догадался, что перекатывается не шар, а качаются в такт шагам носилки.

— К-куда?

— Лежите, лежите, товарищ Махно! — ответил незнакомый голос.

Ну хоть «товарищ», и то хорошо. А вот крики вокруг «Батько! Хлопцы, Батько вбылы!» совсем некстати. Я попытался подняться еще раз, с трудом подавил рвоту и помахал рукой — живой, дескать!

— Лежите! — уже строго приказал тот же голос и придавил меня рукой к носилкам.

— Жывый Батьку, жывый! — гаркнул позади Лютый. — До лазарету несуть!

Тревожный гул затих, раздалось одиночное неуверенное «Ура!», его подхватили, и весь остальной путь до врачей я проделал под радостные возгласы.

— А вы куда, товарищ? Сюда нельзя, здесь лазарет!

— Мени можна, — отрезал Лютый, — я за Батька повынен буты.

Они некоторое время препирались, пока врач и медсестра аккуратно стягивали с меня папаху, бекешу и сапоги. Сразу стало холодно — в палатке топили еле-еле.

Сильные уверенные руки ощупали меня, врач удивленно хмыкнул, медсестра ойкнула. Руки прекратили мять тело и подлезли мне под голову, я чуть не взвыл и дернулся.

— Тихо, тихо, там рубец у вас, не надо руками. Маруся, давайте-ка его на бок…

Меня ловко перевернули, я не удержался и пощупал затылок.

Ого.

Там набухала здоровенная продолговатая шишка.

— Это что, когда я с коня навернулся?

— Не, Батьку, то козак на тебе замахнувся, я видбыв и вин плазом ударив.

Ох ты ж, страшно подумать, если бы он не плашмя, а лезвием достал… Да и плашмя тоже не сахар, хорошо папаха смягчила, а то бы я прямо в бою сверзился. И не очень понятно, как я до конца рубки продержался — на адреналине, что ли?

— Диагностирую у вас, товарищ Махно, контузию и сотрясение. Сейчас дам вам порошок от головной боли и отправлю в больницу.

— Мне нельзя в больницу, я армией командую!

— Вы сейчас не командарм, а больной! Извольте слушаться!

— Тогда везите в Екатеринослав, мне надо быть в центре событий.

— Зробымо, — уверенно заявил Лютый. — Не турбуйтеся, товарышу доктор, довеземо цилистю.

Дорогу в столицу Приазовской республики я проделал большей частью во сне, изредка просыпаясь, чтобы попить или съесть кашки. Ну, еще походы в туалет штабного вагона, с опорой на Сидора.

Январь 1919, Екатеринослав

До самой старой в городе больнице Мечникова довезли специальным рейсом трамвая (удивительно, но движение не останавливалось, несмотря на все неурядицы Гражданской). Разумеется, никаких корпусов в стиле советского брутализма еще даже в проекте не было, зато солидное трехэтажное здание с екатерининскими вензелями на фронтонах всколыхнуло память о детстве — тут меня пару раз лечили.

У дверей палаты встали хлопцы моей личной сотни, которых строго-настрого заинструктировал Лютый. Пропускали только врачей, медсестер и наших — первым примчался Белаш. После дежурных охов и вздохов он принялся вываливать на меня оперативную обстановку, но был застукан врачом и выставлен без разговоров. Упертые тут доктора, пофигу им, кто перед ними — есть пациент, есть режим. А кто не соблюдает — добро пожаловать отсюда.

Если только это не товарищ Махно в юбке. Татьяна ворвалась вихрем и сразу бросилась ко мне:

— Что с тобой?

— Ушибли малость, денька три полежать надо.

— Не ври мне! — ее глаза заблестели от слез, но она сдержалась и уткнулась лицом мне в грудь.

Я обнимал ее головку и пытался понять, откуда у меня это летящее состояние — последствия контузии или счастьем накрыло? Наверное, и то, и другое.

Вошедший доктор не рискнул гнать Таню, но она сама подхватилась:

— Мне надо бежать, дел невпроворот! Я тебе вещи соберу и передам!

— Беги, беги, — только и успел погладить ее по руке.

Врач, против ожидания, после ее ухода остался и, насупив брови, осведомился: