Полная версия книги - "Два барона (СИ) - Щепетнев Василий Павлович"
Быстро-быстро стали поднимать баулы наверх. Ноги скользили по чугунным ступеням, пот заливал глаза, дыхание сбивалось в хрип. Базилевич и сам товарищ Горыныч — по одному баулу, Семён — по два, кряхтя, как старый бурлак. Антон стоял у подножия лестницы с «бычьим глазом» в одной руке, а в другой — револьвер. На всякий случай: уж больно странные крысы, неестественной величины, словно вышли не из сточной канавы, а из какой-то древней легенды о подземных стражах сокровищ. Но крысы сидели смирно, только смотрели, и в их красных глазах, казалось, отражался не свет лампы, а собственный, внутренний огонь. Обошлось.
Когда поднялся и Антон, пятясь задом и не спуская глаз с черного провала, все быстро перетащили баулы с золотом в серебряное хранилище, прикрыли тяжелую стальную дверь, и только тогда перевели дух. Тишина, нарушаемая лишь собственным дыханием и редкими громовыми раскатами, показалась райской музыкой.
— Эти крысы… Уж больно громадные, никогда и близко таких не видел, — сказал Антон, и в его голосе была трещинка беспокойства.
— Оно того стоило, — ответил Базилевич, пнув ногой баул.
— Пора на выход.
Они взялись за груз. Семёну пришлось нести три баула — взвалил на спину, как мешки с мукой, и пошел, согнувшись в три погибели. Товарищ Горыныч нес один, а в другой руке держал «бычий глаз» — ему нужно освещать путь.
Прошли в медное хранилище. Или нет? Луч фонаря метался по стенам, выхватывая из мрака лишь голый камень. Странно, но ни мешков с медью, ни самих стеллажей не видно — свети, не свети, одно. Пустая комната. Совсем пустая, будто здесь никогда ничего не было, будто медь им просто приснилась в горячечном бреду. Может, они не в ту дверь вошли? Может, здесь играет шутки сама темнота, это древнее, уставшее от людей божество?
Вернулись назад. Теперь они шли медленно, нащупывая путь ногами, как слепые. Одна дверь ведет в зал с винтовой лестницей, вторая — в медное хранилище, а третьей нет.
Тогда пройдем в медную, поищем выход в коридор, где спит на полу пьяница-сторож, этот старик, процитировавший Екклесиаста и улегшийся спать сном праведника.
Искали со всем тщанием. Водили руками по холодным, шершавым стенам, простукивали каждый подозрительный шов. В фонарике Семёна села батарейка, и он медленно угас. Светил лишь дар Британии, «бычий глаз», чье пламя начинало нервно подрагивать — керосин был на исходе. Наконец, нашли дверь — её выстукал Базилевич костяшками пальцев, по особому, глухому звуку пустоты. Обрадовались — но рано. Дверь, поддавшись с тяжелым вздохом, вывела не в коридор, а обратно в зал с винтовой лестницей. Хорошо, что хоть крысы остались внизу. Не внизу, нет, одна выглянула из-за чугунной оградки, повела усатой мордой, сверкнула алым глазом и скрылась, словно проверяя, здесь ли ещё незваные гости.
Сложили баулы в кучу — холщовый холм, набитый золотом, — и дальше искали выход налегке. Долго искали. Часы превратились в бесконечность, в дурную бесконечность замкнутого круга. Удивительно, но они не испытывали ни голода, ни жажды, ни даже страха. Только усталость — глубокая, всепроникающая, словно сама каменная толща давила на плечи, высасывая силы.
Когда погас и «бычий глаз» — фитиль вспыхнул напоследок ярче, затрещал, как сверчок, и умер, оставив их в абсолютной, первозданной тьме, — товарищ Горыныч посмотрел на часы. Единственный источник света в этом мире, потерявшем направление и смысл. Стрелки мягко светились, но их свечение не рассеивало мрак, а лишь подчеркивало его глубину.
Час сорок после полуночи.
Он моргнул, отвел взгляд, потом посмотрел снова.
И снова час сорок после полуночи.
Он поднес часы к уху — они молчали. Ни тиканья, ни шороха шестеренок. Только тишина, густая, как смола, в которой тонут все звуки мира.
Время остановилось. Оно больше не текло, не сочилось сквозь пальцы песочными струйками. Оно застыло, недвижное, как муха в янтаре, как империал с профилем императора. Где-то там ещё шумела гроза, лил дождь, дышала Карагеза, ждал Ахмет. А здесь время умерло, и они умерли вместе с ним — четверо людей, запертых в каменном мешке вечности.
Глава 11
Ветер был свежий, и дул прямо в лицо. Он переменился ночью, и теперь «Секрет» шел в крутой бейдевинд, зарываясь носом в волну. Хлопал парус, и снасти стонали, как живые. Он стоял на капитанском мостике, широко расставив ноги, и смотрел вперед. Брызги летели через планшир, соленые и холодные, и оседали на его лице. Он слизывал их с губ и чувствовал вкус моря. Это был хороший вкус. Вкус настоящей жизни. Он смотрел на пенящиеся буруны и ждал. Проход среди рифов должен был открыться с минуты на минуту. Он знал это так же твердо, как знал, что солнце встает на востоке. Остров Руаль лежал за этой белой стеной воды и камня, и другого пути к нему не было. Только этот проход. Проход капитана Грея. Тот, что открывается лишь тому, кто терпелив и смел, и кто не боится ждать. Он ждал. Еще мгновение, еще один удар сердца, еще один вздох океана — и он увидит эту щель между скал, эту дорогу, проложенную самой водой и ветром.
Стук в дверь раздался резко и сухо. Как выстрел. Как треск лопнувшего троса. Всегда не вовремя. Мир грёз, соленых брызг и алых парусов рухнул в один миг, сменившись затхлым воздухом комнаты, которую никогда не проветривали по-настоящему.
— Александр Степанович! — голос был звонкий, слишком звонкий для пасмурного дня Это была Адель. Она всегда говорила так, будто сообщала о невероятном счастье. — Ивановы на чай зовут! Настоящий «Высоцкий»! Не какой-нибудь морковный или шалфейный, а самый что ни на есть индийский, представляете? И конфеты будут. Карамельки!
Она сделала паузу, но он молчал. Он смотрел на дверь и видел сквозь нее. Видел ее круглое, румяное лицо, ее глаза, горящие от предвкушения скудного пира. Милая девушка. Чистая душа. Она не виновата, что пришла не ко времени. Никто не виноват, что время такое. Что вся жизнь теперь — сплошное не ко времени.
— У них гость будет, — продолжала она за дверью, и в голосе ее появились таинственные, заговорщицкие нотки. — С Юга приехал. Из самой Одессы, говорят. А может, и дальше откуда. Он много чего знает. Интересного! И о Крыме обещал рассказать. О море. О кораблях. Помните, вы же так хотели в Крым?
Помнил ли он? Он помнил каждую свою мысль о Крыме. Каждую ночь, когда лежал без сна и слушал, как ветер с Невы бьется в окно, как хлопает оторванный лист железа на крыше. Этот звук был похож на хлопанье паруса, когда судно меняет галс. Только здесь, в Петрограде, ветер не звал вдаль. Он выл, как голодный пес. Он напоминал о холоде и о том, что дрова на исходе.
— Сейчас приду, — сказал он. Голос не слушался. Он выходил из горла с каким-то скрежетом, хриплый и слабый. Это была не та хорошая хрипотца, что бывает у капитанов, которые перекричали не один шторм. Это был хрип больного человека. Хрип старика. Он откашлялся, сплюнул в жестянку, что стояла у стола, и сплюнул снова. Во рту было горько. — Сейчас приду, — повторил он громче и тверже, чтобы она поверила.
— Мы ждем! — ответила Адель. И сразу же он услышал, как затихают в коридоре шаги. Сухое, частое цоканье. Это были туфельки, подбитые железными набойками. Адель набила их сама, для прочности. Раньше такие набойки делали только лошадям, подковывали их, чтобы копыта не стирались о мостовую. Теперь подковывали обувь. Всё в этом мире перевернулось, и лошадиные подковы перекочевали на девичьи туфельки. В этом была вся суть нынешней жизни. Нелепая, горькая правда.
Он не хотел идти. Мысль о чае, даже о настоящем «Высоцком», не рождала в нём тепла. О карамельках и подавно. Сладкое липло к зубам, а сахар был теперь редкостью. Но дело было не в сахаре. Дело было в духоте. В необходимости сидеть и слушать разговоры. Смотреть на лица. Кивать. Делать вид, что ему интересно. А ему не было интересно. Гость с Юга? Это хорошо. Это даже прекрасно. Юг — это море. Юг — это солнце. Но он знал, что гость этот будет говорить о том, как трудно стало на Юге, как там голодно и неустроено. Все разговоры теперь были об одном: о том, как трудно. И о Крыме он расскажет то же самое. Не о скалах, разбивающих волну на миллион брызг. Не о можжевельнике, пахнущем так, что кружится голова. А о продразверстке. О мандатах. О тифе.