Полная версия книги - "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел"
Рыть канал с Клязьмы на Яузу начали первого июля, а к двадцать восьмого августа — вчера — мы в моем и самого Государя (очень люди от его вида воодушевляются и даже плачут от радости, вот и попросил милость оказать) присутствии торжественно снесли обе последние преграды на пути воды. Десяток мужиков снесло потоком, но, слава Богу, всех выудили. Не прогадали — Царя это повеселило, и он щедро одарил пострадавших, заодно пообещав помолиться за здоровье. Знаю — запомнит и в самом деле помолится.
Не прогадал с приглашением и я. Иван Васильевич сакральный ореол в моих глазах уже почти утратил (тем не менее уважение к Трону я сохраняю сознательно), но другие такого близкого опыта общения с ним не имеют. Присутствие Самого наделило чисто коммерческие земляные работы высочайшим смыслом, и поместье мое получило этакий «баф на мораль», став работать еще эффективнее. Ленились, засранцы этакие, если прирост эффективности получился!
Канал — заметное событие, а в его тени вполне комфортно расположилось обыкновенное последовательное развитие по плану. Семья радовала — когда видишься один день в седмицу, на проблемы и разборки просто нет времени. Дети Шуйских не без помощи специально выписанного из Москвы, специализирующегося на лечении «ушибленных», «одержимых» и «блажных» детей боярских батюшки Евгения кое-как, прости-Господи, к концу лета перестали молчать, плакать по ночам и пугливо сжиматься от каждого громкого звука. Надеюсь на дальнейший прогресс.
Основная моя работа происходила в Кремле, и говорить «еду на работу в Кремль» мне очень нравится, солидно так звучит. Кухня была приведена в надлежащий вид всего на пару недель, обретя порядок, нормальное зонирование, чистоту, технологические карты, и вплотную подобралась к лимиту полной воспроизводимости своих блюд, главного знака качества любой кухни.
Сверху — максимально параноидальный режим безопасности с контрольно-пропускными пунктами, вечнодежурящей стражей, поэтапным контролем поступающей продукции и не менее поэтапной системе дегустации, где сначала угощаются подопытные животные, а потом дегустаторы-люди. Старых я прогнал и набрал тех, кто по комплекции и возрасту похож на Государя и Государыню.
Новая система устанавливалась со скрипом, возникли немалые проблемы с поставщиками: раньше не шибко в телегах копались, а теперь внимательно, да еще и гниль выкидывают в мешки специальные, чтобы потом какие-то «штрафы» из оплаты вычесть. Много было скандалов, но после разрыва четырех больших договоров оставшиеся поставщики быстро проявили понимание, и дурную продукцию Государю больше не везли.
Все, что связано со Двором — это уровень высшей элиты. Кто крышует купцов — известно, все понемножку. «Захарьинские» тоже есть, и я по их поводу имел неприятный разговор с Данилой. Он же, блин, боярин уважаемый, а я ему про какую-то подмоченную муку!
Все все понимают, и выключенным мной из «темки» Глинским пришлось смириться: я — новый начальник кухни, а значит имею почти законное право на свою долю барышей с нее. Так же с кухни дистанционно-финансово кормятся Трубецкие и Бельские, и у меня к ним после установления честности в работе вопросов нет.
Зато вопросов по бухгалтерии Святой Руси в целом столько, что уже на десятый день работы пришлось переезжать в другой кабинет — в старом все в почти готовых для следствия и суда «кейсах», и я со столом и стулом там не помещаюсь. Государь велел «копытом не бить» и обождать нашего возвращения из Киева — не хочет сейчас очень большой и грязной возней заниматься, и я его понимаю: столько людей «усекать» придется, что у палачей руки устанут.
Воруют, собаки ненасытные, без всякой совести!
Глава 14
Редки, очень редки нынче гости в моем поместье. До усрачки все, кроме Захарьиных, перепуганы — съездил один такой к Греку в гости, а теперь его будто и не было никогда. Так ли уж оно надо? Нет, конечно ежели Грек позовет, уважить нужно будет, но он, слава тебе, Господи, не зовет. Боятся «лучшие люди Руси», но народная тропа до поликлиники с середины августа зарастать перестала.
Я не планировал этого, я просто хотел помочь Даниле не помереть и не лишиться такого функционального остатка руки («раком» его нынче те, кто не боятся погоняют — сиречь я да Иван Васильевич, у остальных обзывалка не доросла), но Москва слышит и видит всё, и здесь увидела навевающую очевидные мысли картину: в одну сторону увезли Данилу окровавленного («мож и помереть успел, слыш?» «У-у-у, страх-то какой!») и бессознательного, а в другую, меньше недельки спустя, румяного и крепкого вернули обратно. Чем не демонстрация возможностей моей поликлиники?
Никто о «чуде Господнем» не кричал, помимо рядового пира возврат Данилы никак не отмечали, но все, кто хотел и не хотел, увидели и запомнили. Долго думает Русь, ибо даже без знания и озвучивания максимы «бытие определяет сознание» это самое бытие сознание таки формирует — рискуют у нас здесь только тогда, когда это будет оправдано. Не путать с «гарантией» — мал он, человек, всей многогранности и сложности жизни достоверно просчитать не может.
Первый очень задумчиво глядящий на табличку «чужак» появился у нас второго августа. Не ту, на которой написано «Поликлиника», а соседнюю: «Работникам и жителям Союзного Поместья (так мы для простоты назвали наш с алхимиком „двуединый домен“) и жителям селений (список окрестных деревень и сел) при наличии грамоты от старосты или десятника прием бесплатный в порядке общей очереди. Другим жителям и гостям Святой Руси просьба ознакомиться со списком услуг и ценами на оные». В нашей Большой Деревне совсем незнакомцев нет, и в пришельце быстро узнали Савелия Игнатьевича, крепко стоящего на ногах купца «средней руки».
Кисть его левой руки была перевязана, и это логично — кого еще ждать в качестве первого покупателя медицинских услуг, как не носителя идентичной (в глазах русичей: «с рукой беда») проблемы?
— Царапина невелика была, — так он рассказывал свою историю болезни дежурному «терапевту». — У нас на складах таких на седмицу десяток. На мне-то обычно все аки на собаке заживает. Сглазил кто-то!
Лето, жара, грязь да пылища складские, а дело было утром, только-только началась работа. Сам Савелий уж давно ящики да мешки не тягает, но руке его оцарапанной (правда маленькая царапинка, глубокая просто оказалась) в грязненькой и потной тряпице три дня (а чего повязку менять, ежели не кровит уж даже?) храниться не понравилось: начала болеть с утроенной силой да опухать. Нету нонче у Савелия медиков своих — разогнал к чертям собачьим — и очень, очень для мужика хорошо то, что инстинкта сохранения ему хватило понять: если рука завоняла тем самым, значит молиться, поститься и окунать начинающийся некроз в святую воду бесполезно. Велел он слугам себя на телегу класть да в Мытищи везти — там, говорят, не только бояр Дворовых лечат, но и тех, кто заплатить может.
Посмотрел Савелий на табличку, пошевелил уже переставшей болеть (а выглядит-то страшно, и отсутствие боли страх только удваивает) рукой, и правильно решил, что живым и с обеими руками ему финансовую дыру от лечения закрыть будет сподручнее, чем мертвым или одноруким. Ну как «дыра»… Да, дорого очень, но я не Гиппократ, чтобы всех подряд на чудовищно ограниченных мощностях врачевать. Дорого, но не настолько, чтобы совсем уж жадины выбирали «авось пронесет».
Даже монополия не может борзеть бесконечно. Даже в том случае, если платить ей обязывает само государство. Не любит оно народ гневить, что бы там не говорили отдельные личности. Налоги да пошлины — это давно воспринимается как неизбежное зло, и если самому государству люди плюясь, плача и ругаясь заплатят просто от отсутствия выбора, то при таком же вроде бы отсутствии какому-то левому монополисту платить могут и отказаться, если он «берет не по чину». И если это работает даже при страхе огрести проблем от системы, то почему не должно работать там, где такой угрозы нет? Смерть личная угроза покруче говорите? Не, фигня — «лежать и помирать» мало кому нравится, но понимание того, что смерть уже одесную сидит может прийти слишком поздно, придется в богатой могилке лежать.