Полная версия книги - "Украина (СИ) - Соболев Николай "Д. Н. Замполит""

Примерно в полдень началась выгрузка дивизии на станции Иловайское, но батальон Дубровина отправили дальше, на Макеевку. Крупное село, одноэтажные домики, над которыми возвышались Свято-Троицкая церковь, подъемники каменоугольных рудников, башни газоочистки над мартенами сталелитейного завода и широкие трубы коксовых печей. Угольная пыль покрывала все: въедалась в лица и руки жителей, пачкала здания и оседала на снегу черной коркой, делая Макеевку мрачной и неприютной.

Столь же мрачны показались Дубровину и жители — шахтеры и металлисты, молча провожавшие добровольцев взглядами полуприщуренных глаз. В лицо, разумеется, никто ничего не говорил, но капитан спиной чувствовал, что при первом же удобном случае эти люди сломают ему горло.

Макеевский горный округ стерегли человек триста донцов самых разных возрастов — от седобородых дедов до совсем юных казачат. Стерегли всяко, похаживали на Юзовку и прилежащие земли Екатеринославской губернии, резались с тамошними шахтерами и махновскими отрядами, отбивались, когда накатывала ответная волна. Такая вот набеговая война, напомнившая Дубровину страницы из гимназического учебника истории.

— Господа, первый батальон срочно выдвигается маршем на Ясноватую! — генерал Третьяков с ходу распределял задачи в своем штабном вагоне. — Там предполагается налет махновцев.

— Может, прямо в поезде и отправить? — осторожно уточнил командир батальона.

— Не получится, на подходе к Ханженково паровоз сошел с путей, быстрее будет пешком.

Дубровин смотрел, как строятся его люди, как встают за колонной повозки с припасами и все воинство длинной колонной вытягивается на дорогу. Надвигались и уплывали за спину бесчисленные рудничные поселки, черные от угля, как Макеевка. Уже в виду Ясиноватой натолкнулись на заслон махновцев, батальон резво распался на цепи, командир сам повел его в атаку…

Откуда и как на правом фланге появилась пулеметная батарея, Дубровин не разглядел, но в кипевшем там огне третья рота полегла почти целиком. Командир батальона кинулся поднимать уцелевших и был убит вместе со всеми чинами штаба.

— Вперед! Вперед! — орал Дубровин. — Сбить заслон, или нам конец!

— Ы-р-р-р-а-а! — утробно заголосили бывшие гимназисты, стреляя на ходу.

Капитан бежал по снежному полю, заткнув полы шинели за пояс, размахивал револьвером и в любую секунду ждал встречную пулю. Но она нашла другого — бегущего рядом юнкера с бледным лицом и расширенными глазами. Больно рвануло сердце, когда этот совсем еще мальчишка замер, уронил винтовку и осел на снег. Дубровин бежал вперед, сзади на белом голубели алексеевские погоны с наведенной масляной краской литерой «Аз».

Пулеметная батарея исчезла, как и появилась — раз, и ее нету. Пока осторожничали, проверяя, не выскочит ли она в другом месте, заслон отошел, и алексеевцы взяли Ясноватую.

Но какой ценой! Больше сотни полегло вместе с командиром, а всего батальон потерял больше трехсот человек! Несколько часов добровольцы собирали трупы и раненых — редко кому досталась одна пуля, у большинства по три-четыре ранения, многие скончались, не дождавшись врачебной помощи.

С трудом отыскали командира батальона, лежавшего среди шести тел офицеров его штаба, только так и опознали — вместо лица, развороченного пулей, осталась почерневшая маска из запекшейся крови. Погиб оптимист фон Зеелер, решивший пойти в атаку с гвардейским форсом, в рост. Легко ранило Коноплева и Сабурова. Эта встряска, как ни странно, привела мозги начальников в нужное состояние и позволила выработать пристойную тактику против жалящих ударов махновцев.

Войска бились за каждый клочок земли, многие поселки и хутора за неделю переходили из рук в руки по два-три раза. Кровавая каша замирала только на время метелей, но и тогда из снежного марева могли выскочить сани с пулеметом, дать длинную очередь по зазевавшимся и умчаться обратно, в завывание метели.

Весь маневр свелся к передвижению в поездах, что при густой сети железных дорог в Каменноугольном районе было вполне оправдано. Более того, войска жили в вагонах: рота Дубровина обзавелась шестью вагонами, батальон в придачу к ротным — своими, в том числе классным для штаба. Штаб Партизанского полка собрал себе целый эшелон с запасами патронов, снарядов, лазаретом, столовой и вагоном офицерского собрания.

Более того, в вагонах располагались штабы корпуса, дивизий, бригад, полков и так далее. В вагонах жили генерал Деникин, генерал Третьяков, офицеры, солдаты, лошади. В вагонах, загромождавших станционные пути, были кухни, гауптвахты, канцелярии, цейхгаузы, конюшни — все и вся встало на колеса и рельсы. Вагонные парки разрастались сверх всяких норм и штатов, апогеем этого безумия стало соперничество между частями на тему, чьи вагоны удобнее и лучше отделаны.

У батальонного вагона в карауле стоял толстощекий Курков в новеньком полушубке. Дубровин, проходя мимо, остановился на секунду:

— Курков, откуда у вас полушубок?

— От благодарного населения, вестимо, — расплылся в довольной улыбке алексеевец.

Дубровин чуть не плюнул — куда делись белые рыцари, воины, люди чести, для которых грабеж — несмываемый позор? Свое раздражение он вылил на Коноплева и Сабурова, но понимания не встретил. Подумаешь, полушубок.

— Бои нас измотали, господа, — баюкая раненую руку, Коноплев пристроился поближе к раскаленной буржуйке. — В ротах по пятьдесят-шестьдесят штыков вместо двухсот.

Дубровин согласно кивнул — сил говорить не было, только сегодня утром он во главе взвода отбивался от налетевших на разъезд махновцев, потерял семерых и только своевременное прибытие летучки с подмогой спасло от неминуемой гибели.

— Но мы же получали пополнение из тыла! — возразил Сабуров. — Запасной батальон полка прислал двести пятьдесят человек.

— Один раз, Сергей Владимирович, один раз. И то благодаря начдиву, Третьяков, говорят, вытряс их из инспекции запасных частей со скандалом.

— Зато они имеют опыт и хорошо обучены!

— Этого недостаточно. Мы ведем ежедневные бои и ежедневно теряем людей.

— К нам влилось немало офицеров, пробравшихся с севера и запад! Почти весь первый батальон офицерский!

— Одними офицерами сыт не будешь, — ухмыльнулся Коноплев. — Офицеры воюют прекрасно, но армий из одних офицеров не бывает, нужны солдаты. А они добровольно служить не идут.

— Генерал Деникин дал разрешение на мобилизацию бывших солдат, живущих в округе. Кроме того, наши патрули в тылу ведут повальные проверки документов и всех ранее служивших препровождают для зачисления в полки!

— Капля в море, Сергей Владимирович. Я, грешным делом, подумываю не расстреливать пленных махновцев, а ставить их в строй.

— Это опасно, — Дубровин отставил жестяную кружку с кипятком. — Они местные, могут дезертировать в любую секунду. К тому же, зная нашу повадку с расстрелами, совсем не торопятся сдаваться.

По всему фронту начальство утверждало, что махновцы также не берут пленных, но сам Дубровин этому не верил. Он помнил и разговор с Махно, и, особенно, рассказы екатеринославцев из разгромленного офицерского отряда, которых Махно отпустил под честное слово.

История эта вызвала у офицеров дивизии двоякие чувства — радости, что товарищи по борьбе уцелели, и сомнения, допустимо ли нарушать слово чести. Но после недельных споров решили, что слово, данное под угрозой смерти, не может считаться таковым. Особенно когда узнали о «клеймении» давших обещание.

— Как скотину, господа, как скотину! — матерно лаялись уцелевшие.

Хотя, зная повадки матросни, стоило бы порадоваться, что не шлепнули на месте, а всего лишь набили маленькую татуировочку, которую некоторые уже назвали «иудиным клеймом». А Дубровину порой, особенно после самогона, которым офицеры заливали душевные метания, мерещилось, что эта буква «А» под мышкой и «Аз» на погонах суть одно и то же, каинова печать.

Был, правда, среди прибившихся уникальный экземпляр — капитан Скабичевский, отпущенный без каких-либо обязательств и татуировки. Даже контрразведка возбудилась и тягала его на допросы, пока не выяснила все обстоятельства, после чего капитана назначили командиром башни бронепоезда «Офицер».