Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

— Понял. — Кот расплылся в широкой, шкодливой улыбке. Он потер руки, сбивая засохшую грязь. — Ох, мы им устроим… Ох, я им сейчас насчитаю убытков… За штаны мои, за морду битую. Все припомню.

— Вот и припомни. Но аккуратно! Веди их, Спица. Ты маршрут знаешь.

— Проведу, — глухо сказал он. — Покажу.

Упырь молча достал рогатку, проверил жгут. Ему было все равно, кого наказывать, ему нравился сам процесс. Оружие работало исправно, рука была тверда — что еще нужно для счастья?

— Давайте. — Я махнул рукой. — Как закончите — сразу в сарай. Там отдыхайте, жрите, сушитесь. Вечером еще дело будет.

— Какое? — спросил Кот.

— Серьезное. Но это потом. Сейчас — бейте стекла.

Парни, как стая гончих, почуявших кровь, рванули в сторону Садовой. Кот на ходу что-то объяснял Упырю, активно жестикулируя, Спица семенил рядом, указывая путь.

Я проводил их взглядом. Война объявлена. И мы нанесли первый массированный удар.

Поправив картуз, я развернулся и пошел в сторону приюта. День только начинался.

Двигаясь по мокрой мостовой, засунув руки в карманы и опустив голову, чтобы ветер не хлестал в лицо.

Начало положено. Первый камень, в прямом и переносном смысле, брошен.

Рэкет — это не просто гоп-стоп в подворотне. Это прежде всего психология. Чтобы механизм работал как часы, коммерсы должны бояться. Не просто опасаться хулиганов, а жить в липком, постоянном страхе — за себя, за свое имущество. Они должны четко усвоить простую арифметику: отдать тридцатку «добрым людям» — это дешево. Это выгодная сделка. Это гарантия спокойного сна.

Амалия — отличный пробный камень. Упертая, жадная, гордая. Идеальный нулевой пациент. Если мы сломаем ее, слух пойдет. Сарафанное радио на Невском работает быстрее телеграфа.

«Надо будет ей еще пару раз стекла вынести, — прикинул я, перешагивая через лужу. — А может, и лавку выставить по-тихому. Унести товара на сотню–другую, а потом записку оставить: „А ведь мы предлагали охрану“. Это будет доходчиво».

Но тут была и обратная сторона медали.

Невский проспект — это не Лиговка. Тут полиция не дремлет. Околоточные, городовые, сыскари… Если мы начнем терроризировать купцов в центре, мундиры землю рыть будут. Спать спокойно они нам не дадут. Это вызов системе, а система ударов не прощает.

Нас будут ловить. И я прекрасно понимал, где находится самое узкое место.

Передача денег.

Написать письмо — легко. Разбить окно — пара пустяков. А вот как забрать свои тридцать рублей и не попасть в засаду? Любой сыскарь первым делом скажет купцу: «Соглашайтесь, несите пакет, а мы там засаду устроим».

Как это осуществить? Через тайник? Следить могут сутками. Нужна схема. Надо подумать. Крепко подумать. Может, через третьих лиц? Или использовать втемную кого-то? Пока решения не было, и это меня тревожило.

Размышляя, я свернул в переулок, срезая путь к приюту, проскользнул через двор, кивнул знакомым пацанам, что кололи дрова, и первым делом спрятал свою добычу, чтобы не таскаться с ней по дортуарам и классам.

К учебному классу.

Ожидал услышать пулеметный стрекот машинок, но за дверью стояла тишина. Напряженная такая, звенящая.

Осторожно приоткрыл дверь.

Посреди комнаты, как перед алтарем, сидела Варя. Спина прямая, как палка, плечи напряжены. Она смотрела на зингер так, словно это была не швейная машинка, а тикающая бомба.

— Ну? — спросил я с порога. — Чего замерла? Отчего техника простаивает?

Варя вздрогнула всем телом, резко обернулась. На лбу бисеринки пота.

— Тьфу ты черт. Напугал! — вдруг шикнула она на меня, загораживая машинку руками, как орлица птенца. — Осторожно, не трогай! И не топай! Пол трясется!

— Ты чего, Варь? — Я даже опешил. — Это ж чугун, чего ему сделается?

— Чугун… — Она судорожно выдохнула, снова поворачиваясь к машинке. Руки у нее мелко дрожали. — Она сложная, Сень. Страшно мне. Там колесики, иголка скачет… Чуть не так нажмешь — и все. Сломается.

Она погладила лакированный бок зингера — бережно, едва касаясь подушечками пальцев.

— Я нитку вдевала полчаса. Руки не слушаются. Боюсь порвать.

Та-ак… Ну, все понятно. Раньше нам швейная машинка нафиг не нужна была, а теперь мы на нее дышать не смеем. Знакомая картина.

Понимающе хмыкнув, я затворил дверь и подошел к Варе. Она напряглась, готовая и меня отгонять.

— Тихо, тихо. — Я поднял руки, показывая, что не собираюсь ничего трогать. — Я только посмотреть. Варь, ты, это… Расслабься. Дыши. Вдох-выдох.

— Не могу, — прошептала она, кусая губу. — Сень, а вдруг я не смогу? Вдруг испорчу?

— Не испортишь. Железо терпеливое. А ты у нас мастерица. Просто начни. Хоть строчку одну. Медленно. Вчера же с мастером сделала. И сейчас сможешь.

Варя сглотнула, положила трясущиеся руки на ткань. Нога нащупала педаль.

— Господи, помоги… — прошептала она.

— Давай-давай! — подбодрил я. — А если даже и сломаешь — ничего страшного. Сызнова починим!

Бледная как полотно, девушка плавно нажала на широкую чугунную педаль. Машинка неохотно крякнула, колесо сделало оборот. Так-так-так…

Три стежка. Варя тут же убрала ногу, будто обожглась. Замерла, глядя на шов.

— Криво… — простонала она. — Нитку тянет…

— Нормально, — успокоил я. — Для первого раза — отлично. Главное — шьет. Ты, Варя, не торопись. Привыкни к ней. Почувствуй. И никого к аппарату не подпускай, пока сама не освоишься.

— Не подпущу, — твердо кивнула Варя. В глазах ее все еще плескался страх, но теперь там появилась и решимость. — Мое это. Сама разберусь.

Понаблюдав за работой еще немного и убедившись, что страх неудачи окончательно преодолен, я наконец оставил Варю наедине со стрекочущим монстром немецкой механики. Пусть приручает. Дело это небыстрое.

Спустившись вниз, я вышел на задний двор. Туда, где за зарослями крапивы и лопухов чернело сильно покосившееся здание старого каретного сарая.

Снаружи сарай выглядел удручающе: крыша просела, кирпичная кладка местами выкрошилась, одна створка ворот висела на одной петле, как подбитое крыло. Руины, одним словом.

Но стоило мне нырнуть внутрь, как картина изменилась.

В полумраке, разгоняемом лишь лучами света из дыр в крыше, пыхтел Васян. Он, скинув куртку, ворочал огромные, трухлявые балки, расчищая дальний угол.

— Ну как, строитель? — окликнул я его. — Не рухнет нам на голову это зодчество?

Васян выпрямился, утирая грязный лоб.

— Не должно, Сень. Стены тут — во! Метровые. На века строили.

Он гордо обвел хозяйство рукой.

— Гляди. Хлам я почти выгреб. Вон там, в углу, крыша целая, я еще листом железа старым подлатал, что в куче мусора нашел. Сухо будет. На пол соломы натаскал, целый тюк.

Я прошел в указанный угол. Действительно, там было расчищено место, пахло не сырой гнилью, а свежим сеном. Вдоль стены Васян приладил какую-то колоду вместо яслей.

— А ворота? — Я кивнул на вход. — Нормально закрываются?

— Я створку подтянул, клиньями подбил, — отчитался он. — Теперь закрывается плотно. Снаружи — развалюха развалюхой, никто и не подумает, что внутри живая душа есть. А внутри — хоромы. Коню понравится.

— Молодец. — Я похлопал его по мощному плечу. — Настоящий схрон получился. Ипатыч не ворчал?

— Ипатыч только рад, — хмыкнул Васян. — Говорит, давно надо было этот гадюшник разобрать. Он мне даже петель кованых дал, чтоб ворота не скрипели.

Остаток дня прошел в суете. Я болтал с мелюзгой, помогал на кухне таскать мешки — Даша в благодарность налила полную миску щей.

Но идиллию разрушил мелкий веснушчатый пацан по прозвищу Горох.

— Сень… — Пацан шмыгнул носом и оглянулся, словно боялся, что нас подслушают. — Тут это… Утром приходил один.

— Кто? — Я напрягся. Инстинкт вопил, что сейчас хорошего не скажут.

— Жига.

Я замер.

— И чего хотел?

— Да так… — Горох почесал нос. — Ходил тут, хорохорился. Перед девками хвост распушал. Весь такой чистенький, в новых штиблетах, картуз лаковый. Спрашивал про тебя. Узнал, что ты тут бываешь, что с директором вась-вась.