Полная версия книги - "Кондитер Ивана Грозного 4 (СИ) - Смолин Павел"

Верю, Данила. Правда верю — вырезать древние кланы в список твоих любимых форм досуга совсем не входит. Но тебе, несмотря на все твои слова, все-таки проще: ты в своей правоте уверен, ты — продукт своего времени, и так вот здесь у вас, в Средние века, проблемы решаются — до седьмого колена.

— Совсем мелких, кто и говорить-то толком не умеет, я заберу, уж не серчай, — ответил я.

Просто не могу.

— Не ты один заберешь, — отмахнулся Данила. — Но ежели хочешь так, девок на выданье тож забирай, ты у нас богатый, приданным страх Шуйскую кровь в свой род принимать перебьешь. Старших в монастырь далекий определим, грех Петров замаливать.

Отлегло. Не все так плохо! Мужики и даже старики мужского пола — это, прости-Господи, представители воинской аристократии, стало быть голову свою сложить в любую секунду должны быть готовы, и не важно — от внешних или внутренних врагов. Своих врагов, не Руси — от имени Руси говорить и действовать право сейчас не у Шуйских. И все же интересно — пошел бы он на нашем месте нас давить, правы ли Захарьины? Лучше буду думать, что «пошел бы» — Петр Иванович с Данилой очень сильно характерами похожи.

— И Федьку заберу, — обнаглел я. — Будет Уразу моему соратник.

— Не сам отомстить как подрастет захочет, так иные ему нашепчут, — заметил Никита. — Когда он Ураза твоего али тебя во сне зарежет, будешь рад?

— Не зарежет, — отмахнулся я. — Сейчас увидит, какую цену платить за возню в тени трона приходится, и на всю жизнь запомнит. Я его в Мытищи спрячу, от войны до войны большой там сидеть будет, а в походах при Уразе будет, на глазах у людей моих. Не дернется, а если дернется — сам за то головою и заплатит.

— Ох не доведет тебя сердце твое мягкое до добра, Гелий, — вздохнул как на неразумного ребенка, на которого и смысла-то злиться нет, Данила. — Но ежели с мечом на дружину не пойдет — забирай, мы тебе не няньки, и кровь юную пускать не более твоего хотим.

Теперь главное, чтобы лояльность к опальному хозяину и главе рода не перебила в его людях инстинкта самосохранения. Прошу тебя, Господи, внуши им здравомыслие!

— Это вот так ты ко мне, Гелий Далматович, в гости решил заехать? — насмешливо-презрительно спросил старший Шуйский, стоя в левой надвратной башенке своего поместья.

— Совсем не так хотел, Петр Иванович, — признался я.

— Верю, что нет, — решил посеять смуту в наши дружные ряды Шуйский. — Эти вон два пса бешеных тебя накрутили! Что вороны черные на оба Государевых плеча сели, да каркают в уши ему!

— Слово и дело Государево! — прокричал формальность Никита.

— Слово и дело Захарьино! — насмешливо передразнил Петр.

— Сыск показал, что Шуйские замышляли измену супротив Государя нашего! — продолжил орать Никита. — Именем Государя повелеваю сложить оружие и открыть ворота! Не множьте кровь, ее и так ныне прольется много!

Народ на стенах и не пошевелился. С удовлетворением окинув своих людей взглядом, Петр Иванович заметил:

— Не слушают тебя, Никитка! Чего теперь делать будешь?

— Не дури, Петр! — вклинился в процесс Данила. — Ежели по доброй воле велишь людям своим, детям малым да девкам «на выданье» со слугами да мастеровыми препон нам не перечить, мы даже племянника твоего, Федьку, добром с Гелием Далматовичем в Слободу Греческую отпустим!

— Услышал тебя, Данила, — спокойно ответил Петр и посмотрел на меня. — Спасибо за сие, Грек. Хоть у пришлого совесть есть, эти-то давно ее уж растеряли!

Чем я вообще занимаюсь? Где моя уютная кухонька и еще более уютное поместье? Не хочу быть здесь.

— Коль скоро суда людского на мою долю не выпало, взываю к суду Божьему! — поняв, что так или иначе выкрутиться не выйдет, Шуйский потребовал реализации своего неотъемлемого права — умереть с честью, в честном поединке один на один. — Ну что, Данила, в круг со мной выйдешь честь по чести, али молодого своего пошлешь, чтоб наверняка?

Тяжело старику-Шуйскому будет с молодым и сильным Никитой, а вот ровесник-Данила — в самый раз. У меня «отлегло» еще сильнее: мерзкой, нарисованной фантазией расправы, когда двор сжигается дотла вместе со своими жителями, а выживших младенцев насаживают на копья, крепят оные к седлам, а за лошадей при помощи веревок цепляют избитых и изнасилованных баб, с молодецким «гиканьем» катая это все по столичным улочкам, не случится. Случится старое доброе «раз на раз» «по понятиям», а потом… А потом узкое место в виде казни всех половозрелых мужиков — не только за свою жизнь в «круге» с Данилой стоять Петр будет, а за весь свой род. Но все-таки это гораздо лучше. Это — почти честно. С этим в голове я смогу спать почти спокойно…

— Выйду, Петр Иванович! — отозвался Данила к большому неудовольствию Никиты.

Риск большой, а если старший Захарьин проиграет — придется нам восвояси возвращаться, ибо сам Господь свое слово скажет. Последствия этого спрогнозировать не берусь. Но суть по Никитиной гримасе ясна: ничего хорошего.

— Иду. А вы — слышите⁈ — повысил Шуйский голос до максимума, обращаясь к своим. — По Божьему суду, не по произволу сегодня решится все! Ежели не на моей стороне сегодня Господь окажется, Захарьиным не перечить, а те, кого Грек забрать решит, с ним идите покорно, да служите ему так же, как мне служили! А теперь молитесь за меня!

Много свидетелей, и те уважаемые люди, чьи дворы неподалеку от Шуйского, это обязательно услышат. Если здесь «по Божьему суду», не «по произволу», то почему мне до сих пор так тяжко на душе? Спасибо за то, что ты такой маскулинный мужик, Петр Иванович. Слово даю — о малых твоих как о своих позабочусь.

Пока Шуйский спускался и выходил на площадь перед воротами, в образованный взявшимися за щиты дружинниками круг, я думал о том, что где-то здесь, похоже, и имеется разница между тем, как сейчас Русь работает, и тем, во что она превратится во времена Опричнины. Охреневшие от свалившейся в руки власти и потерявшие берега от рек крови простолюдины, которыми разочарованный в боярах Государь себя окружит, так церемониться не будут. Одно право на Руси при них останется — право сильного, и Божьих судов уже не будет: только подлые силовые операции под покровом ночи. И если я увижу, что Русь скатывается в кровавый хаос… Не знаю как, но с Божьей помощью как-нибудь это предотвращу. Вот эта имитация справедливости, свидетелем которой я стал, это — максимум, который выдержит моя совесть.

Сняв мешающие меха и смешные шапки, оставшись в кафтанах с закатанными для удобства рукавами, главы древних, могущественных родов встали в боевые стойки с мечами наголо и начали аккуратно сходиться. Дружинники и люди со стен и из проема оставшихся открытыми ворот крестились, молились, но не смели нарушить тишины.

Бились долго — Шуйский, как и во время недавнего диалога, предпочитал обороняться, а Даниле приходилось наступать. Смертоносная сталь с воем разрубала воздух, со стоном вгрызалась друг в дружку, выбивала искры пришедшимися вскользь касаниями… Пять минут, десять — оба поединщика раскраснелись, вспотели и тяжело дышали, но благодаря опыту и сохраненным даже в эти немалые годы силам движения их нисколько не замедлились. Удар, подшаг, смещение, финт… Высокий, очень высокий уровень мастерства, и я бы в честной схватке с любым из них не протянул бы и минуты.

На шестнадцатой минуте поединка Шуйский не успел, и Данилин меч прочертил на его левом бедре кровавую полосу. Поединок на этом можно было бы заканчивать — теперь Петр будет слабеть с каждой секундой и сильно потеряет в подвижности.

Шуйский понимал это не хуже меня, поэтому резко сменил рисунок боя, бросившись в нападение. Слишком высока ставка — не за одну свою жизнь Петр здесь рубится, а за весь свой род. Данила такого не ждал, и расплатился за это тремя отрубленными пальцами левой руки, начиная с мизинца. Увы для Петра Ивановича — это стоило ему последних сил, и буквально следующий же финт Данилы закончился вошедшим в живот Шуйского мечом.

Харкнув кровью, Петр Иванович рухнул на колени. Данила здоровой рукой вырвал меч и посмотрел еще живому Шуйскому в глаза: