Полная версия книги - "Фартовый (СИ) - Шимохин Дмитрий"

Шум стоял такой, что хоть святых выноси.

Клац-бум! Клац-бум! — ухали прессы.

Никто на нас внимания не обратил. Тут и не такие ходили. Я огляделся, выискивая знакомую фигуру.

В дальнем углу, у огромной стопки свежих афиш, возился Грачик. Он ловко перевязывал пачки бечевкой.

— Грачик! — гаркнул я, стараясь перекричать шум машин.

Паренек вздрогнул, выронил моток бечевки и обернулся. Лицо у него было перемазано краской.

Он прищурился, вглядываясь в полумрак у входа.

— Сенька? — одними губами спросил он, и на чумазом лице расплылась улыбка. — А ты чего здесь? Утром же виделись.

— Дело есть, Грачик. Деликатное. И как раз по твоей части. Мне нужен шрифт. Литеры. Гарт.

Грачик отшатнулся, словно я попросил его бомбу принести.

— Ты с ума сошел? Это же… это же казенное имущество! За кражу шрифта знаешь, что будет? Меня с волчьим билетом выгонят, а то и в околоток сдадут.

— Тихо ты, не кипятись. — Я положил руку ему на плечо, успокаивая. — Мне нужен один комплект. Самый ходовой. Строчные, заглавные, цифры. По одной–две штучки каждой буквы. Горсть свинца, Грачик. Никто и не заметит. Скажешь, в переплавку ушли.

— Зачем тебе? — прошептал он, бледнея под слоем сажи.

— Письма писать, — честно ответил я. — Понимаешь, друг, почерк у меня приметный. Да и грамота… хромает иногда. А печатное слово — оно веса имеет больше.

— Сень, я боюсь… Карл Иванович за каждым граммом свинца следит.

— У Карла твоего глаз один, и тот на прибыль смотрит, — надавил я. — Грачик, ты же сам говорил: надо тебе отсюда выбираться. Или хочешь всю жизнь свинцовую пыль глотать?

Я полез в карман, достал полтинник.

— Это задаток. За риск.

Грачик посмотрел на монету, потом на меня.

— Ладно… — выдохнул он. — Найдется наборчик. Сбитый немного, но буквы целые. В переплавку завтра хотел кинуть.

— Вот и отлично! — обрадовался я. — Неси.

— Сейчас не могу, — замахал он руками. — Я вечером. В приют.

В этот момент дверь, ведущая в зал со станками, распахнулась, и на пороге показался Карл Иванович.

— Договорились. — И я тут же развернулся и пошел к выходу, потянув за собой Спицу.

Мы выскочили из типографии как ошпаренные.

— Фух… — выдохнул Спица, когда мы свернули за угол. — Страшный какой этот немец.

— Зато порядок держит, — хмыкнул я. — Главное, Грачик согласился. Дело в шляпе. Теперь в приют. Посмотрим, как там наш Левша управляется.

В приюте было тихо, только из швейной залы доносилось довольное кряканье и позвякивание металла.

Мы поднялись наверх. Картина, представшая перед глазами, радовала душу.

Игнат сидел за столом, вытирая руки чистой ветошью. Перед ним стояли оба Зингера. Чистые, собранные, блестящие.

Рядом, сияя, стояла Варя. Она держала в руках лоскут ткани, на котором красовалась идеальная, ровная строчка.

— Готово! — объявил Игнат, увидев меня. — Принимай аппарат, хозяин.

— Неужто? — Я подошел ближе. — А пуля? Нашли?

— Нашли! — радостно сообщил Ипатыч, вылезая из угла с метлой. — Закатилась, окаянная! Еле выковырял!

— Ну, Игнат… — Я покачал головой. — Мастер. Уважаю.

— Работа как работа, — буркнул он, но было видно, что похвала ему приятна. — Обе на ходу. Шьют — только ткань подавай. Хоть шелк, хоть сукно.

Я кивнул Варе.

— Расплатилась?

— Ага. — Она показала пустую ладонь. — Полтора рубля, как велел. И проверила все.

— Добро. Теперь, как договаривались, кормить.

Игната и Спицу отправили на кухню.

Когда мастер, сытый и довольный, собрался уходить, я пожал ему руку.

— Если что — знаем, где тебя искать.

— Ищите, — кивнул он, надевая картуз. — Только без глупостей. Технику берегите. И маслом постным больше не мажьте, а то руки оторву.

Игнат ушел, оставив нам два рабочих станка.

Мы решили ждать Грачика, отправив Варю разбираться с машинками. Стояли под козырьком, прячась от мороси. Как раз в это время в ворота начали втягиваться воспитанники — те, кто работал в городе или был в обучении у мастеров.

Шли они группами и поодиночке, усталые, мокрые, злые. Кто-то, заметив меня, кивал — мол, слышали про гречку, уважаем. Кто-то, наоборот, кривил рожу и сплевывал под ноги: ишь, барин выискался.

Зависть — чувство въедливое, особенно в приюте.

Грачик появился через час, проскользнув в ворота, как тень. Весь в саже, но довольный собой.

— Принес! — Он вытащил из-за пазухи тяжелый, завернутый в промасленную тряпицу сверток.

Я развернул тряпку. На ладони тускло блеснул свинец. Литеры. Буквы. Зеркальное отражение алфавита. «А», «Б», «В»… Цифры. Знаки препинания.

— Целый шрифт, — выдохнул я. — Грачик, ты гений.

— Тут «цицеро», — пояснил он шепотом. — Самый ходовой. Газетный. Если отпечатать — никто не поймет, в какой типографии делали. У всех такой есть. И еще чернила захватил и держатель там.

— То что надо. Держи. — Я сунул ему еще полтинник. — Заслужил.

Грачик спрятал деньги, озираясь.

— Я пойду, Сень. Скоро ужин, а жрать хочется.

— Беги.

Когда Грачик ушел, мы остались со Спицей.

— Ну, пойдем, Спица. — И я шагнул из-под козырька.

— Куда? Разве я не здесь? — Он махнул головой в сторону приюта.

— Э не, дорогой. Ты мне рядом нужен. Чтобы спину прикрыл или еще чего. Так что у тебя будет новое местожительства и не самое удобное, — хмыкнул я. — Пошли.

Мы зашлепали по грязи через двор. Спица семенил рядом, удивленно оглядываясь.

Добравшись до сарая, я привычно постучал.

Горел один огарок свечи.

— Располагайся, — кивнул я Спице на свободный угол. — В тесноте, да не в обиде.

— Васян! — гаркнул я, когда рассмотрел, кто был в сарае.

Рыжий, сидел на бочке и нарезал ножом ломоть хлеба. Увидев меня, он расплылся в широкой улыбке, отчего веснушчатое лицо стало похоже на блин.

— А то кто ж! — хохотнул он. — Еле ушел, Сень. Чудом!

Он сделал страшные глаза, рассказывая:

— Я телегу-то загнал во двор. Думал, тихо поставлю в стойло и деру. А там этот упырь, Прохоров! В соседней конюшне. Мерина распряг, привязал и в сено зарылся.

— И что? — спросил Спица, который стоял за моей спиной, раскрыв рот.

— А ничего! — гордо заявил Васян. Как он в конюшню-то ко мне зашел, я вылез и сказал ему: увольняюсь, барин. Надоело. Денег давать не хотел. Но я ему пригрозил, что петуха красного пущу, раз он так. Уж выкинуть меня приказал, да смилостивился потом.

Васян похлопал по карману штанов.

— Два рубля серебром выбил! Честно заработанные!

— Красавец! — Я показал большой палец. — И конь на месте пока, и мы чистые, и при деньгах.

— Да, вот… — Васян кивнул на ящик, где лежала половина каравая ситного хлеба и кусок колбасы. — Жрать охота было, сил нет.

Я повернулся к Спице, который все еще мялся у входа.

— Ну, чего застыл? Проходи. Знакомьтесь, парни. Это Спица. Наш человек. Теперь с нами жить будет и работать.

Кот и Сивый смерили новичка взглядами, но кивнули. Васян, махнул рукой с зажатым в ней куском хлеба.

Но тут голос подал Кот.

Он сидел в самом темном углу, прислонившись спиной к стене. Кот был в своем репертуаре — тихий, наблюдательный и язвительный.

— Складно у тебя все выходит, Сеня, — протянул он, не поднимая глаз.

— А тебе чего не нравится? — Я жевал бутерброд, чувствуя подвох.

— Да все нравится, — протянул Кот и посмотрел на меня. — Только одного в толк не возьму. Мы сегодня спины надорвали, мешки эти таская. Рисковали, на приют горбатились.

Он сделал паузу, обводя взглядом остальных. Парни перестали жевать и прислушались.

— Муку привезли — сиротам. Гречку — сиротам. Дрова — тоже им. А нам с этого чего? — Кот хитро прищурился. — Нет, я понимаю, благотворительность, души спасаем… Как ты и сказал. Но мы-то не монахи. Нам бы тоже чего не помешало. А то, получается, мы пашем, а толку.

В сарае повисла тишина. Вопрос был задан. И вопрос этот вертелся на языке у многих, просто Кот, как самый умный, озвучил его первым.