Полная версия книги - "Украина (СИ) - Соболев Николай "Д. Н. Замполит""

Принимать немцев остались Вдовиченко с Белашом, а я отправился проверить, что там с орудиями, и возле артпарка застал не только Белочуба, но и Скабичевского.

— Я уж думал, вы давным-давно отбыли, неужто решили с нами остаться?

— Вот уж дудки, господин командующий! — мотнул головой капитан — Привык, знаете ли, всякое дело до конца доводить. Вот сдам орудия в парк, сделаю вам ручкой и адью, до встречи на полях сражений.

— Жаль, искренне говорю, жаль. Сидор, дай-ка саквояж!

Лютый подал кожаную сумку из тачанки.

— Вот, Пал Палыч, возьмите.

Я протянул капитану несколько золотых монет, но его реакция меня обескуражила, Скабичевский прямо вызверился:

— Да пошел ты нахрен, господин командующий! Я с германцем не за деньги воюю!

— Вы не так поняли, Пал Палыч. Это ни в коем случае не плата, это вам на дорогу. Времена, сами знаете, непростые, в пути пригодятся. Берите, берите, не кобеньтесь, как немцы.

— Может, вы мне еще и кузовок с едой на дорожку спроворите?

— Почему бы и нет, хорошему человеку не жалко. Может, передумаете, а? Нам артиллеристы ой как нужны.

— Нет уж, — расслабился и сгреб монеты Скабичевский. — Странный вы человек, Нестор Иванович, другой бы давно меня пристрелил и дело с концом.

Двое суток, пока частями разоружали и переправляли эшелоны дивизии, оставив традиционные десяток винтовок и пол-ящика патронов на вагон для самообороны, «Анархия» гуляла по путям, неприветливо шевеля стволами орудий.

Наконец, генерал Верниц погрузил в офицерский вагон свои «вильгельмовские» усы и общее недовольство (чем живо напомнил мне полковника Швейцербата, немецкого коменданта Таганрога) и убыл в фатерлянд, оставив нам на съедение двадцать офицеров и пятнадцать унтеров второго батальоне 71-го полка, которых немедля определили в опустевшие арестантские роты.

В пять вечера, когда солнце уже свалилось за горизонт, из мрака за Амурским мостом с ревом выполз бронепоезд, разбрызгивая из поддувала красные и золотые кометы. Прогрохотав по фермам, он с гвалтом, стуком, грохотом вполз под станционный семафор, еще раз дико заревел и по лязгающим стрелкам свернул с главного хода на запасные пути Екатерининской дороги.

Наши бронеплощадки на фоне отбитого «Сечевика» смотрелись бедными роственниками, а на фоне этого монстра уж и не знаю как. Три броневагона закованы в зеленоватую броню до самых верхушек рельсов, два орудия молча таращились черными дулами вперед и назад, граненая глыба паровоза тихо с урчанием выбрасывала искры на шпалы. Из открытых бойниц торчали тупые рыла пулеметов и сочились тонкие струйки пара.

Злобно просипев и громыхнув буферами, бепо остановился, скрипнула бронедверь паровоза, открыв взглядам освещенное красным заревом нутро, по лесенке вниз ловко скатился высокий человек, с ног до головы закованный в черную кожу.

— Федос!

— Нестор!

Мы влипли в объятья и долго не могли оторваться — набежали остальные, куча-мала росла и прыгала, радостно вопя, так что до Евгена Полонского дело дошло не сразу, но его тоже облапили со всех сторон — наш ведь, свой!

Команду бронепоезда, почти исключительно моряков, расхватали встретившие знакомых наши матросики и утащили к себе, праздновать встречу. А мы, чтобы не ходить далеко, устроились на вокзале.

Главной неожиданностью стала речь Щуся — почти правильный русский, с небольшими вкраплениями суржика. От военно-морского форса осталась у Федота только бессмертная тельняшка и, тоже неожиданно, натянутая на околыш кожаной фуражки лента с золотыми буквами «Свободная Россия». Полонский вместе с Федосом тоже перешел с клешей и бушлата на кожу (что понятно — внутри железки с острыми углами нужна одежка попрочнее), еще одного матроса в скрипящей с головы до ног униформе броневиков нам представили как Дмитра.

Узколицый парень лет двадцати пяти с длинной шеей, в непременной тельняшке насторожил меня затаенным в глубине глаз выражением загнанного зверя, и я постарался наводящими вопросами выяснить, кто это и откуда.

— Дмитро у нас дуже великий начальник! — хлопнул узколицего по спине Федос. — Командовал Особым отрядом при ВЧК!

— Попов, — сунул он мне ладонь. — Не слушайте этих балаболов, никакой я не начальник. Ушел я из ЧеКи, свободу искать, ребята говорили, у вас тут хорошо.

— Ага, когда боя нет, то хорошо, а как война — хоть увольняйся.

Погыгыкали, выпили по маленькой за встречу, а потом я навел ребят на рассказы о былом. Ох, помотала их жизнь за какие-то полгода!

Отряд Полонского и Щуся сумел в апреле пробиться в Крым, там из наших матросов сформировали команды, которые обеспечили уход из Севастополя крейсеров «Кагул» и «Прут». В Новороссийске своими руками корабли и затопили, после чего примкнули к Таманской армии, с которой пробивались на восток. Ходили в штыковые на пулеметы, безжалостно резались с казаками, у Святого Креста догнали армию Сорокина, с ней держались, сколько могли, против Корнилова. Щусь пил не пьянея и рассказывал о диком ожесточении последних боев, когда убивали не только пленных, но и раненых, о повешенных и разгуле чекистов…

А потом кончились боеприпасы и оборванная, голодная, тифозная армия отступала четыреста верст через калмыцкие степи в Астрахань. Где их тоже не сильно ждали, а местная власть успела так ловко зарегулировать рыбную ловлю, что в городе начался голод. Матросы сумели подняться по Волге до Царицына, влились в отряд Петренко, дали жару белоказакам, надыбали себе бронепоезд…

Федос хлопнул еще стакан. За него косел Попов, с каждой рюмкой все больше теряя навык членораздельной речи. Наконец, он промычал нечто невнятное, привалился к стене и вырубился. Щусь повел на него глазом, дернул ноздрями и все тем же трезвым и четким голосом продолжил свою повесть.

В Царицыне живыми из первоначального отряда осталось от силы человек двадцать, зато примкнули новые, в том числе таганрогцы, а когда посыпалась гетманская власть, Щусь и Полонский прихватили еще моряков-петренковцев и отправились через Купянск завершать свой анабазис.

— А почему в Царицыне не остались? Там же Артем, да и Сталин вроде к нам хорошо отнесся… — запустил я пробный шар. — Глядишь, в командармы вышли бы.

— Большевикам кланятыся? — оскалил зубы Федос. — Як собачка, перед ними на задних лапках бигаты? Бачылы мы таких, та только их все одно расстреляли.

Это верно, сколько их было, красных кондотьеров? Скольким застила глаза карьера красных Бонапартов и спасителей отечества, да где они все? Муравьев расстрелян в Симбирске, Сорокин в Астрахани, впереди мятеж Григорьева, суды над Думенко и Мироновым, странная смерть Щорса… Даже если удержаться до конца Гражданской, не факт, что потом долго проживешь — судьбы Котовского и партизанского вожака Ефима Мамонтова не дадут соврать. И это не говоря о грядущей через двадцать лет «Большой Чистке», которая сметет Тухачевского, Якира, Уборевича и сотни других.

Прав Федос, на сто процентов прав, служить большевикам — ходить под смертью, лучше уж в честном бою.

— За що вгодно стрелялы! — придвинулся и дыхнул перегаром Щусь. — Попадет якийсь сволочи вроде Минина вижжа под хвист и привит. Або в ЧеКа заговор придумают…

— А то заговоров нет, — хмыкнул я.

— Есть, как не быть, — Полонский по градусу находился где-то между Щусем и Поповым. — Только настоящий заговор спецов ЧеКа прошляпила, начштаба Носович удрал, а чекисты потом хватали кого попало, чтобы оправдаться. Вот мы и решили сюда пробиваться, тут хоть за дело помрем.

— Вы это бросайте, пусть кадеты помирают, а вы мне живые нужны.

— Навищо?

— Вы на Березань сходили?

— Да когда? — ахнул Полонский. — Не было времени вообще!

— Ну вот вам и дело.

Вы не ждали нас, а мы приперлися

Декабрь 1919, Екатеринослав

Щусь и Полонский, даром что поддатые, тут же сделали стойку, как услышали «снаряды». И мгновенно протрезвели, только Попов во сне помычал, завозился, встал и убрел, нащупывая путь рукой. А эти двое вцепиись в меня. Будто первый раз про Березань услышали, я даже не понял сначала, отчего такая реакция.