Полная версия книги - "Адмирал Великого океана (СИ) - Оченков Иван Валерьевич"
Еще одной задачей экспедиции была доставка военных, которым предстояло служить в гарнизонах новых крепостей. Главным образом, конечно, артиллеристов, но также пехоты и пожелавших переселиться в новые земли казаков. Разумеется, не обошлось и без моих аландцев. С ними вообще произошла любопытная история. Изначально я планировал взять с собой исключительно добровольцев, с тем прицелом, что после начала военной реформы и неизбежной демобилизации, по крайней мере, часть из них пожелают остаться, став, таким образом, местным резервом на случай боевых действий.
Однако, когда на общем построении раздалась команда: «Желающим отправиться с его императорским высочеством в плаванье выйти из строя!» — практически вся бригада дружно шагнула вперед.
— Каково! — растерянно отозвался новый комбриг капитан второго ранга Михаил Николаевич Одинцов, — Раз такое дело, я с вами!
— И я, и я, и мы тоже! — поддакнули стоящие за нашими спинами штабные.
— Для меня это было бы честью, — сглотнув подступивший к горлу ком, ответил я. — Но, к сожалению, это невозможно. Места на кораблях не так много, к тому же у вас немало иных задач.
— В таком случае, предлагаю тянуть жребий. Пусть судьба решает!
Предложение было признано удачным, и со мной отправились по одной роте из каждого батальона с батареей митральез в придачу. Что же касалось остальных желающих…
— Братцы-морпехи! — справившись с волнением, выкрикнул я. — И вы, господа-офицеры. Боевые мои товарищи! Будь моя воля, взял бы вас всех, но, увы. Однако не печальтесь. Наша экспедиция, конечно, не первая и уж совершенно точно не последняя. Флот и дальше будет посылать на Тихий океан корабли. Ну а где флот, там и мы! А где мы — там победа!
Ответом мне было громогласное ура.
Для перевозки войск мы решили воспользоваться французским опытом и переоборудовать в транспорт один из трофейных парусных линкоров, с тем чтобы по прибытии на место превратить его в блокшив или плавказарму. А возможно и просто разобрать на материалы для береговых построек.
Окинув на прощание взглядом переполненную провожающей публикой набережную, я по благополучно приобретенной в этом времени привычке перекрестился и приказал дать полный ход. Командир «Полкана» козырнул и принялся отдавать распоряжения. Затем раздался рев гудка, что стоящая рядом Стася от испуга вцепилась мне в руку.
— Все хорошо, — пытался сказать я ей, но великая княгиня не услышала, поскольку раздались залпы прощального салюта. Гудки с других пароходов, а затем наша эскадра двинулась в путь.
— А где Николка? — спохватился я через несколько минут, когда фрегат начал набирать ход.
— Вон он, — мрачно показал вверх затянутой в белоснежную лайковую перчатку рукой Вася Рогов, которому, похоже, совсем не улыбалось отправляться куда-то к черту на кулички из привычного и комфортного Петербурга.
— Вот стервец! — чертыхнулся вполголоса Воробьев, необычайно импозантно выглядевший в своем новеньком мундире с эполетами подпоручика морской пехоты.
— Николя, — по-французски крикнул своему воспитаннику капитан-лейтенант Зеленой, — извольте немедленно спуститься!
— Да, месье! — звонко ответил тот и быстро, как обезьяна, спустился по вантам.
— Не ругай его слишком сильно, — шепнула мне Стася, безуспешно пытаясь скрыть улыбку.
— И не думал, — усмехнулся я в ответ. — Для этого существуют специально обученные люди.
Пока мы разбирались с юным хулиганом, эскадра все дальше уходила от родных берегов.
Как я уже говорил, на транспортах помимо грузов для нашей отдаленной колонии находилось немалое количество переселенцев, отправлявшихся в чужие края за лучшей долей. В основном это были, конечно, крестьяне, но хватало людей иного звания. От разорившихся дворян и отставных военных, желающих поправить дела на фронтире, до разного рода разочарованных личностей из разночинцев и отчисленных за неуспеваемость студентов. Мы брали всех.
Кто-то из этих, по определению еще не родившегося Льва Николаевича Гумилева — «пассионариев», наверняка добьется успеха. Свернут горы, станут основателями и зачинателями. Другие сгинут в безвестности, а третьи успокоятся и будут вести тихую жизнь. Но в любом случае их энергия послужит стране. И как сказал другой знаменитый петербуржец — Федор Тютчев — «Мы повторяли в дни Батыя, и на полях Бородина. Да возвеличится Россия, да сгинут наши имена!»
Одним из таких сорвиголов оказался и Ванька Шахрин — худощавый парень среднего роста с густой шевелюрой светло-русых волос, спрятанных под немного великоватым ему картузом.
Если честно, Ванька был беглым. Вы, наверное, удивитесь, как можно быть беглым после того, как в России отменили крепостное право? Но Шахрин сумел. История эта началась лет десять назад, когда Ванькин отец — крепостной одного из князей Гагариных — погиб, придавленный спиленным деревом в господском лесу. Убитая горем молодая вдова долго не зажилась, и вскоре Ванька остался совсем один.
Вот тут-то и хватил малец горюшка. Родных у него никого не осталось, а община хоть и не бросила, но чужой он и есть чужой. Пока летом пас деревенское стадо, его по очереди кормили, а вот зимой… К счастью, в это самое время старый князь потребовал от управляющего прислать к нему для прислуги пару девок помоложе и пофигуристей, понятно для каких дел, а тот, недолго думая, отправил вместе с ними и Ваньку. Дескать, может и он на что сгодится…
Вот так Шахрин стал дворовым. Сначала помогал на кухне, мыл посуду, выносил помои и вообще помогал всем, чем мог. Сироту при этом, конечно, шпыняли все кому не лень, но хоть не голодал. Затем благообразного и смышленого парнишку приметили и сделали сначала казачком, а потом приставили к молодому барину — внуку владельца усадьбы.
Казалось, жизнь наладилась. Юный князь оказался человеком не злым, зря своего слугу не обижал и любил, помимо всего прочего, побродить с ружьем. Неотрывно находящийся при барчуке Ванька выучился сначала грамоте, а потом обращаться с ружьем и стрельбе. Ну и все прочее, что порядочному слуге положено. Одежду чистить, трубку набивать, кофий заваривать.
Но в 1853 последнем предвоенном году молодой барин поступил в Пажеский корпус, но Ваньку с собой не взял. То ли не положено было, то ли еще почему. Потом началась война, старый князь помер, вступившие в наследство родственники поспешили разделить свалившееся на них богатство. Но если с имениями и капиталами разобрались быстро, то многочисленную дворню недолго думая отправили на торги. А вместе с ними и Ваньку.
С новыми хозяевами ему не повезло. Привыкшего к сытной еде, добротной одежде и гуманному обращению парня держали в черном теле и секли за малейшую провинность. Но если остальные крепостные воспринимали такое отношение как норму, то в Ивана будто бес вселился. Почему меня продали как скотину на ярмарке? Отчего чужой человек указывает, что мне делать и за каждую мелочь грозит расправой? Почему хозяева свободны, а я раб? — спрашивал он себя и не находил ответа. Отчего стал лениться и грубить, за что был неоднократно бит.
С таким настроем одна дорога — в разбойники, но тут вышел манифест об освобождении крестьян. И если большая часть дворовых встретила известие о воле без всякого воодушевления, то Шахрин только что не плясал от радости.
— Век бы вас не видеть! — решил он про себя и хотел уйти, но тут выяснилась одна заковыка.
Если деревенских согласно положениям манифеста чохом освободили, то дворовые должны были отслужить своим барам еще два года и только после этого становились вольными людьми. Но Ивану было уже невмоготу, и он решил, что при первой же возможности сбежит. Все одно в такой неразберихе толком искать не станут. А тут объявили, что начат набор переселенцев на Дальний Восток и в Русскую Америку.
— Чего там хоть делают, в Америке-то? — угрюмо поинтересовался он у вербовщика.
— А все подряд, — подмигнул ему приказчик Российско-Американской компании. — Хочешь землю паши, хочешь зверя для компании бей.