Полная версия книги - "Перо и штуцер (СИ) - Старый Денис"
Поляки выглядели потрёпанными, по большей части — павшими духом. Нет, в частных разговорах между собой каждый шляхтич говорил, что он ещё «ого‑го» и скоро этим туркам обязательно покажет. Но все эти разговоры уже сейчас были скорее оправданием, чем высказывали решимость.
Мол, просто не успели. Да и сами австрийцы виноваты — это они так быстро сдали город. И в этом ключе с остатками войска Священной Римской империи поляки не ладили.
Но более пристально за польским королем наблюдала группа русских стрелков, которая прибыла к Тульне уже как день назад и ждала… Вот такого представления.
— Вон он! — сказал, приподнявшись в седле, десятник русских стрелков.
Он, а также ещё пятеро наиболее метких штуцерников, спрятались за одним из холмов. Все были в сёдлах, с заряженными штуцерами — и готовы открыть огонь.
Конечно, стрелять из штуцеров, сидя в седле (даже если седла с высокой лукой), крайне сложно. Но эти бойцы учились подобному навыку — и только сейчас поняли, где он может пригодиться.
— Готовимся! — сказал десятник, когда увидел, что Ян Собеский, а также ещё один ясновельможный пан сильно обогнали других представителей свиты польского короля.
Сейчас они делали большую дугу, забирая чуть западнее, чтобы вернуться после того, как обскачут весь польский лагерь. Лучшего момента не представится.
— Вперёд! — приказал десятник.
Все русские всадники, переодетые в форму турецких янычар, вышли из укрытия и быстро направили коней в сторону польского короля.
Их не сразу заметили — или заметили, но Ян Собеский решил резко не менять свой маршрут, продолжая скакать вдоль лагеря, но на небольшом расстоянии от него. Ну кто же будет стрелять с лошади. Ну а пугаться шести всадников? Это явно не для польского монарха.
— Стоим! — выкрикнул десятник. — Целимся! Я — первый, остальные — за мной. Цель — первый всадник.
В это время Мартин Контский всё‑таки оценил опасность и пришпорил своего коня, чтобы нагнать короля. Он не столько хотел собой прикрыть монарха, сколько показать, что готов это сделать.
— Бах! Бах! Бах! — прозвучал сперва один выстрел, а потом ещё пять.
Десятник первым же выстрелом попал в лошадь Контского; другие пули угодили и в польского короля, и в его заместителя.
— Уходим! — скомандовал десятник.
На всех мускульных силах — выжимая из лучших лошадей всё, на что способны животные, — переодетые в форму янычар русские стрелки устремились прочь. Им нужно было всего‑то достигнуть леса, в котором можно было укрыться; возле него должны были их страховать другие русские стрелки.
В польском лагере и при дворе польского короля произошло замешательство. Далеко не сразу многие поняли, что вообще случилось, как было возможно с двухсот шагов произвести быстрые выстрелы — тем более будучи верхом на конях.
Но когда осознали, что случилось непоправимое, догонять стрелков было уже поздно. Польский король получил сразу три пули; только одна смогла пробить его доспехи. Однако он буквально летел на своём коне — и упал наскоку так жёстко, что для всех стало понятно: шансов выжить у Яна Собеского почти не было.
Десятник вёл свою группу в укрытие, уже улыбаясь, представляя, как получит премиальные и как генерал‑майор Стрельчин будет его хвалить.
— Бах! Бах! Бах! — зазвучали выстрелы из леса.
Десятник не успел сообразить, что же произошло, когда его ярко‑красный кафтан янычара пробили сразу пять пуль. Другие русские стрелки тоже получили смертельные ранения.
Егор Иванович Стрельчин не хотел оставлять никаких свидетелей убийства польского короля. Это можно было счесть за предательство, но, с другой стороны, если не убрать тех, кто совершил столь подлое действие, мог разразиться скандал, от которого России будет не отмыться.
Десятник так и не понял, по какому принципу отбирались все воины, которыми он командовал и которые практически постоянно тренировались вдали от многих других? Все в его небольшой группе были со смуглой кожей, во многом похожие на турок, пусть даже и с явным присутствием в роду славян. Но ведь янычары — это далеко не всегда турки или даже греки. Часто это выращенные турецкими воинами славянские мальчишки.
И те русские стрелки, которые открыли огонь были уверенны, что стреляют в янычар. Эта операция удалась. Но сколь же она подлой была. И сколь же она полезна для России!
Евгений Савойский наблюдал за тем, что произошло, в зрительную трубу. И поймал себя на мысли, что ему отнюдь не жалко Яна Собеского. Напротив.
Раскол, который был неминуем после поражения союзников под Веной, с каждым днём усугублялся. Уже были случаи, когда поляки дрались — пусть чаще всего лишь на кулаках — с австрийцами. Происходили и дуэли: австрийских дворян поляки нередко рубили саблями. К удивлению многих, польская сабельная школа оказалась куда сильнее подготовки дворян Священной Римской империи. Случались драки даже за обозы, за еду. А это уже было слишком.
— Созываю срочный Военный Совет! — потребовал Евгений Савойский, ещё даже не дождавшись проверки, жив ли Ян Собеский.
Сейчас он осознал: среди всех оставшихся в живых аристократов, способных взять военное руководство на себя, именно он был старшим. Саксонский курфюрст только недавно, под предлогом того, что нужно организовывать оборону Саксонии, отбыл. А оставаться без дела Савойский не намеревался.
Военный Совет союзников не состоялся в этот день. На следующий день немалая часть польского войска сорвалась с места и направилась обратно в Речь Посполитую. Поляки просто отказались подчиняться австрийцу — тем более двадцатилетнему.
К Евгению Савойскому мало доверяли сами австрийцы, а уж поляки — и подавно. Ведь он не так давно прибыл из Франции, спасаясь от какого‑то весьма мутного дела, в котором была замешана его мать. А учитывая, что французы до сих пор сохраняли скорее враждебный нейтралитет по отношению к Священной Римской империи и антитурецкой коалиции, их явно не любили.
Между тем Евгений Савойский развил бурную деятельность: собирал и подчинял себе разрозненные отряды, которые находились на другом берегу Дуная и стремились уйти подальше от театра боевых действий. В этом им сильно мешали крымские татары, кружившие вокруг словно коршуны. Так что и рады сбежать, но шансов выжить, стоя в Тульне, возможно, было больше.
Однако, когда удалось безболезненно подчинить себе двухтысячный отряд имперских тяжёлых всадников, прикрывавших переправу в Тульне, Савойского стали признавать за лидера.
— Как польский король? — скорее из норм приличия спросил Евгений Савойский, когда на второй день всё‑таки удалось собрать Военный Совет.
Король был ещё жив, однако получил такие травмы, что по‑прежнему находился в бессознательном состоянии. Присутствовавшие в польском лагере доктора не ручались, что в ближайшие пару дней король будет ещё жить.
Состроив нужное печальное выражение лица, командующий резко сменил настроение на рабочее
— А теперь, господа, я хотел бы вам представить… — только начал говорить Евгений Савойский, как взгляды всех присутствующих командиров устремились на гостя, чьё присутствие здесь казалось нелогичным.
Андрей Артамонович Матвеев выдержал пристальные взгляды с достоинством и гордостью, не опуская подбородка. Прибыв в расположение остатков защитников Вены — тех, кто сумел разными путями пересечь Дунай и закрепиться в небольшом городке Тульне, — Матвеев‑младший ощущал себя хозяином положения.
Ведь он находился там, где русские войска сумели взять примерно треть столицы Австрии и закрепиться в кварталах, начав сооружать уличную систему обороны. Матвеев уже проникся тактикой и возможностями воинов, воспитываемых Стрельчиным, и знал наверняка, кто в радиусе 300 километров является лучшими воинами.
— Почему здесь московит? — выкрикнул единственный оставшийся в расположении войск союзников польский командир Ян Станислав Яблоновский.
Впрочем, этот поляк, назначенный польским королём русским воеводой, не испытывал никакой радости от того, что рядом с ним может находиться московит. Он принадлежал к тем, кто считал: как только европейцы закончат дело с Османской империей, они тут же обязаны объявить войну России.