Полная версия книги - "Последний свет (ЛП) - Макнаб Энди"

Я чувствовал слой жирного пота на себе, когда направился в гостиную, снова заглянув в их спальню, прежде чем щёлкнуть латунным выключателем по другую сторону двери.

Комнату освещали три голые лампочки, свисающие на тонких белых проводах, приклеенных к балкам. Плита была старой, эмалированной белой, с духовкой на уровне глаз и конфорками. На плите стояла старая стальная кофеварка, а на холодильнике магнитами были прикреплены фотографии семейных объятий. Рядом стоял кухонный гарнитур из белого шпонированного ДСП с четырьмя стульями, который вполне мог быть прямиком из 1960-х и выглядел чужеродным в мире тёмных пород дерева.

Я отломил пару-тройку бананов из грозди, лежавшей рядом с апельсинами, и рассеянно посмотрел на фотографии, пока моя спина напоминала мне, что её сильно искусали. На снимках были запечатлены счастливые семейные моменты в доме, а также несколько снимков пожилого мужчины в белой поло, держащего Луc за руку на веранде.

Я очистил второй банан, когда мой взгляд упал на выцветшую чёрно-белую фотографию пятерых мужчин. Один из них был тем самым пожилым мужчиной с Луc. Все пятеро были в плавках на пляже, держали на руках младенцев в мешковатых подгузниках и панамках. Тот, что был крайним слева, имел сильно изуродованный шрамами живот.

Я наклонился поближе. Его волосы тогда были темнее, но сомнений не было. Длинные черты лица и жилистое тело принадлежали Пицце-Мену.

Взяв ещё пару бананов, я подошёл к журнальному столику и сел, сопротивляясь желанию почесать спину, и стараясь не шуметь.

Я поставил воду и принялся жевать. Плита из тёмного дерева была толщиной добрых шесть дюймов, и хотя верх был отполирован, кора по краям осталась нетронутой. По ней были разбросаны потрёпанные экземпляры «Time» и «Miami Herald» наряду с глянцевыми испанскими изданиями, которых я не узнавал, и подростковым журналом с какой-то мальчиковой группой на обложке.

Я сидел, доедал бананы и изучал корешки книг на полках. Там был выбор твёрдых и мягких обложек, больших кофейных столиков и аккуратно сложенных карт. Потёртые корешки охватывали всё — от естественной истории до Марка Твена, довольно много американской политической истории и даже одного Гарри Поттера.

Но большинство, казалось, были суровыми учебниками о тропических лесах, глобальном потеплении, флоре и фауне. Я присмотрелся. Два были написаны Аароном.

Одна из полок была отдана под четыре керосиновые лампы с уже закопчёнными фитилями и столько же коробков спичек, выстроившихся, как солдаты в ожидании следующего отключения электричества. Ниже стояли два серебряных подсвечника и серебряный кубок вместе с подборкой книг в кожаном переплёте с ивритскими буквами на корешке.

Допив воду, я встал, выбросил банановые шкурки в пластиковый пакет под раковиной и направился к койке. Я долго отдыхал, но всё ещё хотел спать.

Я открыл глаза под звук генератора и двигателя машины. Споткнувшись о медицинский чемодан, я направился к выходной двери.

Ослепительный солнечный свет ударил в лицо, и я как раз успел увидеть «Мазду», въезжающую в лес. Я поднял руку, заслоняя глаза, и увидел Керри у входа в дом. Она повернулась ко мне, и по её выражению лица нельзя было понять, улыбается она, смущена или что.

«Доброе утро».

Я кивнул в ответ, глядя, как машина скрывается из виду.

«Аарон поехал в Чепо. Там есть ягуар, которого держат в клетке уже несколько месяцев. Я принесу тебе одежду и полотенце. Ты в порядке?»

«Да, спасибо. Кажется, в клинику в Чепо ехать не нужно. Жар, кажется, прошёл».

«Я готовлю завтрак. Хочешь?»

«Спасибо, я сначала приму душ, если можно».

Она двинулась обратно к веранде.

«Конечно».

Твёрдое покрытие сзади пристройки было навесом без стен. Это была, очевидно, зона для стирки. Передо мной был душ — три стены из профнастила и старый пластиковый занавес спереди. Чёрный резиновый шланг спускался из отверстия в крыше. За ним была старая раковина из нержавейки на двойной мойке, поддерживаемая уголками, питаемая двумя другими шлангами, с трубами для слива, уходящими в землю. Дальше была кабинка туалета.

Над раковинами стояли три зубные щётки, каждая в стакане, рядом с пастой и расчёсками, а также огромная коробка стирального порошка. Под навесом на железной проволоке также висела пустая верёвка для белья, на которой повсюду были закреплены деревянные прищепки, готовые и ждущие. Несколько белых контейнеров были составлены в углу, один из них был полон замоченной одежды.

Земля к задней части дома плавно понижалась, так что я мог видеть верхушки деревьев примерно в трёхстах метрах. Птицы пролетали над деревьями, и несколько пушистых белых облаков были разбросаны по ярко-голубому небу.

Я отдёрнул пластиковую занавеску душа, снял всю одежду и бросил её на бетонную площадку, но оставил повязку из футболки на ноге. Я шагнул в кабинку — грубую бетонную платформу со сливным отверстием посередине — и полку с шампунем, наполовину использованным куском мыла, испещрённым волосками, и синей одноразовой бритвой — не Аарона, это точно. Мыльная пена всё ещё стекала по жестяным стенам.

Я повернулся, чтобы осмотреть сыпь на пояснице, которая теперь была невероятно болезненной. Она была ярко-красной и бугристой, размером примерно с мою распростёртую ладонь. Я, вероятно, получил «привет» от семейства чиггеров, пока лежал в лесной подстилке. Крошечные клещи впились бы мне в кожу, пока я лежал и наблюдал за домом, и я ничего не мог с этим поделать, кроме как быть хозяином в течение следующих нескольких дней, пока им не надоест и они не умрут. Я осторожно почесал край сыпи, зная, что не должен, но не мог удержаться.

Синяк на левой стороне груди хорошо проявился с воскресенья, и рёбра горели даже когда я просто тянулся, чтобы открыть распылитель шланга.

Я намочил материал футболки чуть тёплой водой, чтобы размягчить запёкшуюся кровь, затем, подняв шланг над головой, отсчитал свои шестьдесят секунд.

Перекрыв воду, я намылился цветущим мылом и втер шампунь в волосы. Когда вода достаточно размягчила повязку, я наклонился и развязал футболку, пытаясь осторожно оторвать её.

Моё зрение затуманилось. Я снова почувствовал головокружение. Что, чёрт возьми, со мной происходит?

Я сел на шершавый бетон и прислонился спиной к холодному металлу. Я оправдывался перед собой, говоря, что всё это дерьмо из-за того, что я вымотался. Но я был вымотан всю свою жизнь. Нет, это происходило у меня в голове. Я был так занят жалостью к себе, что даже серьёзно не задумался о том, как собираюсь выполнить работу, и потерял целый день подготовки. Я уже мог быть на месте.

Я устроил себе хорошую взбучку: Возьми себя в руки... Миссия, миссия, ничто не имеет значения, кроме миссии, я должен настроиться на миссию, ничто другое не имеет значения.

ДВАДЦАТЬ ОДИН

Плоть наотрез отказывалась отклеиваться от материала. Они слишком много часов были друзьями и просто не хотели расставаться. Я оторвал её, как пластырь, и тут же пожалел об этом: боль была чудовищной, а когда мыльная пена начала затекать в открытую, красную, мессивную рану, стало ещё хуже.

«Бля, бля, бля!» — не сдержался я.

Сцепив зубы, я втирал мыло в порез, чтобы вычистить грязь, когда услышал шум у раковин. Я высунул свою только что проснувшуюся голову, чтобы поблагодарить Керри за одежду и полотенце, но это была не она, а Луc — по крайней мере, я предположил, что это она. На ней была синяя, довольно потрёпанная, длинная ночная рубашка, и самые дикие чёрные кудрявые волосы, которые я когда-либо видел — словно Пугающая Спайс воткнули в розетку. Рядом с ней на сушилке лежала стопка одежды цвета хаки и синее полосатое полотенце. Она стояла и смотрела на меня большими тёмными глазами над высокими, ярко выраженными латиноамериканскими скулами и без единого подросткового прыщика. Когда-нибудь она станет очень красивой женщиной, но не сейчас.

Из-под ночной рубашки торчали две пары длинных ног, худых, как очищенные карандаши, голени в синяках, как у мальчишки-сорванца.