Полная версия книги - "Иди на мой голос - Ригби Эл"

Пятнадцать секунд – стальной нос фрегата вгрызся в стекло, в дерево, в тонкую штукатурку и хлипкие камни. Снес два окна и кусок стены меж ними. Спрятанный пулемет выдвинулся. Дуло было нацелено на стол, за которым совсем не ждали посторонних.

Еще десять секунд – умер звон стекла. Корабль замер, его нос – в полуметре от министров. Двигатели по-прежнему ревели, баллоны с летучкой – шесть в разных частях конструкции – слабо тянули фрегат, не давая ни подняться, ни всей массой обрушиться. Здание могло не выдержать, а этого она совсем не хотела, слишком просто. На улице голосили люди, слышался топот: кто-то убегал сквозь туман, наверняка к Скотланд-Ярду. Но почему-то не было криков изнутри, из самого Кабинета. Шагов, скрипа дверей, даже стрельбы, – хотя многие министры едва ли струсили и едва ли забыли оружие. Но Фелис не слышала ничего, кроме… нет, этого не могло быть. Нет.

Тридцать секунд, чтобы спуститься по лестнице. Фелисия знала, что в воздухе она – легкая мишень, но знала также, что в нее не будут стрелять сразу, слишком сильно любопытство и неотступен страх, что «Гатлинг» даст очередь раньше, чем пуля настигнет женщину в красном. Она спрыгнула на поцарапанный, усыпанный осколками и обломками паркет. Резко выпрямилась и подняла голову, ожидая увидеть… Что угодно. Только не это.

Музыкальная шкатулка: открытая крышка, знакомая мелодия – красивая, стройная, гармоничная и нежная. Ни за что она не поверила бы, что ее создали Антонио Сальери и этот бахвалистый шут, вместе. Фигуры двинулись по механическому пространству, вот – встретились, остановись, ведя немой разговор. Лицом к лицу. Вдвоем. В вечности.

Шкатулка стояла на краю стола, прямо перед Фелис. И девятнадцать свежих, едва тронутых тлением трупов были здесь же: каждый откинулся на стуле. Мужчины, женщины, все окостеневшие и недвижные. Тусклые глаза устремились все в ту же вечность, но устремились немо, безнадежно. Теперь, в слабом газовом свете, пятна стали видны на лице ближайшего – седого старика с отчетливо различимой бороздой на шее. Висельник. Висельник на месте военного министра.

Они сидели, ждали ее, потихоньку продолжая свое гнилостное путешествие в смерть. Но они не пугали, в отличие от единственного живого в кабинете – во главе стола. Туда не дотягивался свет. Фелис его не различала, подметила лишь узкие плечи. Движение тонких рук – натянулись нити, привязанные к трупам. Тела, одно за другим, повалились на пол. Тогда человек поднялся из полутьмы и вышел на свет.

– Здравствуй, родная.

Она сразу его узнала.

В здании напротив у окна тоже стояли двое живых. Оба держали бинокли и наблюдали за происходящим. Лоррейн Белл видела: Фелисия Лайт шарахнулась и выхватила револьвер. На Кристофа Моцарта она смотрела так, будто мертвецом был он, а не девятнадцать. Этот мертвец действительно был страшнее: в отличие от других, ходил, говорил, протягивал руку. По его губам удалось прочесть слово. Родная.

Лоррейн сжала пальцы. Фелисия замерла. Она все еще не стреляла, а Кристоф говорил, лицо его было белее полотна. Когда он снова простер руку, Фелис прижалась спиной к металлическому корпусу корабля. Рев мотора слышался в звенящей тишине.

– Она не станет слушать. – Герберт Нельсон отнял от глаз бинокль. – Я звоню…

– Подожди! Еще рано.

Он взглянул на часы.

– Минута.

Лоррейн кивнула.

…Кристоф Моцарт взял со стола тетрадь и заговорил снова, увереннее и быстрее, улыбаясь. Лоррейн не видела лица Фелисии, но в какую-то секунду плечи расслабились. Подруга сделала навстречу Кристофу шаг, опустила револьвер. Она чуть повернула голову, и стала видна изуродованная половина лица – недвижная маска с распустившимся багровым цветком ожога. Фелисия вдруг неуверенно протянула руку в ответ. Нельсон снова посмотрел на часы.

– Успел.

Шаги по паркету прозвучали необыкновенно отчетливо. Казалось, их должны услышать и там, через улицу. И их, и сухой щелчок громоздкого телефонного аппарата, трубка которого была теперь у Падальщика в руке.

– Все в порядке. Они говорят. Начинайте.

Лоррейн смотрела на двоих, объяснявшихся в кабинете, полном трупов. В кабинете, наполовину разрушенном кораблем. Смотрела, но услышанные слова заставили ее обернуться.

– Через сорок? Мы говорили о сорока пяти. Что?

Он слушал. Лицо оставалось непроницаемым. Наконец он медленно кивнул.

– Хорошо. – Отключив аппарат, он приблизился и тихо сказал: – Через сорок минут мы уезжаем.

– Но…

– Ты не будешь смотреть, как ее убьют, если все окажется напрасным. И… лучше тебе не знать, куда они исчезнут, если план удастся.

– Мы так не договаривались! – Она отступила на шаг, повернулась спиной. – Я не могу…

Дуло револьвера коснулось ее виска. Жест Нельсона был резким и неожиданным, она не успела отпрянуть и только посмотрела на него.

– Нет.

– Потом ты поймешь, что так будет лучше.

Рот дрогнул в нервном кривом оскале.

– Потому что я женщина?

В ответных словах звучала сталь.

– Потому что ты детектив и выбрала это сама.

– А иначе?

– А иначе твое место – в доме твоей матери. За вышиванием салфеток.

Лоррейн закусила губу. Неизвестный ей приказ уже разлетался по всем ударным группам. Минуты шли. В Кабинете говорили. Уайтхолл и Даунинг-стрит заполнялись полицией; неприметно одетые констебли проходили в здания, перекрывали дорогу кэбам и указывали, куда идти или ехать. В толпе мелькнул Дин и скрылся, ушел в сторону набережной. Джил не было.

– Что они делают?

Нельсон молчал. Она опять отвернулась.

Полиция торопилась. Зачистка шла полным ходом. Людей убирали из самых дальних проулков, убирали даже бродячих кошек и собак. Зачем?

Вдоль моста в тумане летали гондолы – юркие, остроносые, вмещающие по два человека каждая. Один освещал опоры керосиновым фонарем, второй, сидя на носу, задавал направление. У каждой пары была копия плана, врученного ровно в 9:00 Кристофом Моцартом Томасу Эгельманну. На схеме было отмечено расположение бомб, но шеф Скотланд-Ярда приказал осмотреть по возможности больше опасных мест.

Лодки скользили, кто выше, кто ниже. Люди перекрикивались. Все было чисто, время тянулось медленно, и многие начинали нервничать. Наконец один из полицейских-подрывников, взглянув на схему, глухо сказал:

– Без резких движений.

Второй кивнул и выше поднял фонарь. Гондола полетела налево, к крайнему массивному столбу.

– Тихо. Смотри.

Каменная ниша маячила совсем близко. В ней белел сверток.

– Оно. – Шепот подрывника звучал хрипло, напряженно.

– Проводков нет. Вообще ничего. Послушай… тикает? Должно вообще тикать-то?

Мужчина осторожно высунулся из гондолы и подался ближе.

– Ничего не слышно.

– Возьми. Давай, осторожно, вот та-ак…

Сверток был маленький, легкий. Он совсем не напоминал бомбу, и все же, едва подняв его на борт, полицейские почти синхронно вздрогнули. Сверху донесся глухой крик:

– Еще нашли!

– Все три?

– Да. Возвращаемся.

Лодки – смутные силуэты в тумане – поднялись и начали удаляться со своим опасным грузом.

– Странно… – пробормотал полицейский с фонарем и неожиданно для своего напарника надорвал бумагу на свертке.

– Сдурел? – рявкнул тот, но осекся, едва увидев, что проступает наружу. – Это еще…

Усмешка появилась у первого на губах.

– Черта с два, Джим. Не бывает таких легких бомб. Видишь?

На ладони мужчины стояла чайная чашечка. Белый фарфор украшали голубые цветы. На донышке лежала записка.

«Надеюсь, Вы не думали, мистер Эгельманн, что мы настолько не любим наш город? Бомбы обезврежены в день их обнаружения. Мост в полной безопасности. Спите спокойно.

V. и C.»

Дин Соммерс смотрел на людей, которые в сопровождении переодетых полицейских шли мимо. Одни перешептывались, другие возмущались в голос. Кого здесь только не было: дамы, пришедшие за покупками, извозчики, подгоняющие лошадей, чиновники, явившиеся в правительственные здания, уличные мальчишки.